Постепенно я настолько привык к ровному гудению, ставшему чем-то вроде шума в ушах, что ночью, когда оно внезапно сменялось тишиной, просыпался, словно от толчка.
Однажды фрау Аглая – должно быть, она куда-то спешила – выскочила из-за угла, зажимая уши от шума, и с разбегу налетела на меня, так что я выронил корзинку с яйцами, которую нес. Аглая всплеснула руками:
– Боже мой! Ах, голубчик, какая незадача! А всему виной отвратительное ремесло моего… моего кормильца… ах… и его подмастерьев! – добавила она, будто спохватившись.
«Так это станок гудит день-деньской в мастерской гробовщика», – сообразил я. О том, что никаких подмастерьев он не держит, да и все работники на «фабрике» – это он один и есть, я узнал позднее от самого Мучелькнауса.
А случилось это зимой, в темный бесснежный вечер, – я как раз зажигал фонарь и уже поднял шест, чтобы открыть заслонку, – меня вдруг тихонько окликнули:
– Господин Таубеншлаг, послушайте! – Я узнал мастера Мучелькнауса, он, в зеленом переднике и домашних шлепанцах, на которых блестела вышивка бисером – львиные головы, стоял у двери своей мастерской и знаками подзывал меня. – Господин Таубеншлаг, сделайте такое одолжение, пускай тут сегодня будет потемнее, ладно? – Заметив, что эта просьба привела меня в замешательство, хоть я и не решился спросить, в чем, собственно, дело, он пустился в объяснения: – Понимаете ли, я ни в коем разе не хотел бы совлечь вас с пути исполнения столь высокой службы, да тут вот какое дело… Доброму имени моей достопочтенной супруги, считай, конец, ежели кто узнает, на какую работу я подрядился. И с мечтами о блестящей будущности любезной моей дочери тоже будет покончено… Ни единой душе нельзя видеть того, что свершится сегодня ночью!
Я невольно попятился – очень уж не по себе делалось от странных речей гробовщика и его исказившегося, перепуганного лица.
– Стойте, стойте, господин Таубеншлаг! Ничего незаконного, ей-богу! Оно конечно, если выйдет история эта, с работой моей, наружу, только и останется мне в реке утопиться… Понимаете ли, я от одного, так сказать, клиента из столицы заказ получил… так сказать, э… дело попахивает от него, от заказа то есть… И сегодня ночью, когда весь мир подлунный будет объят сном, его тайно погрузят на телегу и увезут, заказ то есть… О-хо-хо… гм-гм…
У меня точно камень с сердца свалился.
Я, конечно, так и не понял, о каком таком заказе толковал старик, но догадался, что дело наверняка совершенно невинное.
– Господин Мучелькнаус, я готов помочь вам при погрузке!
Гробовщик чуть не бросился мне на шею, но в тот же миг опять встревожился:
– А вы верно не проговоритесь? Да разрешают ли вам выходить по ночам? Вы же такой молоденький!
Я его успокоил:
– Господин барон, мой приемный отец ничего не заметит.
Около полуночи меня тихонько позвали с улицы.
Я бесшумно спустился вниз; на углу, едва различимый в темноте, стоял большой фургон.
У лошадей копыта были обмотаны тряпками, чтобы не стучали. Рядом я увидел возницу, который довольно склабился, глядя, как старик выволакивал из своей мастерской очередную корзину, набитую круглыми деревянными крышками коричневого цвета и с круглой ручкой в центре. Я сразу бросился помогать. Спустя полчаса нагруженный фургон, тяжело раскачиваясь из стороны в сторону, прокатил по деревянному мосту и вскоре пропал в ночном мраке.