Толком даже не отдышавшись, старик, невзирая на мои протесты, затащил меня к себе в мастерскую.
Круглый, добела выскобленный стол, на котором стояли кувшин с пивом и два стакана – причем один, блестевший тонкой гранью, видимо, был приготовлен для меня, – казалось, собрал весь неяркий свет от свисавшей с потолка жалкой керосиновой лампы, а вне этого светлого круга длинное помещение мастерской терялось во тьме. Лишь постепенно привыкнув к сумраку, я различил отдельные предметы.
Через все помещение от стены до стены проходил стальной вал, который днем вращало колесо водяной мельницы. А сейчас там устроились на ночлег куры.
С вала свисали вниз кожаные приводные ремни, показавшиеся мне похожими на петли на виселице. В углу стояла деревянная статуя святого Себастьяна, пронзенного стрелами. На каждой дремали куры.
Впритык к изголовью плохонького топчана, на котором, должно быть, почивал хозяин, стоял открытый гроб, а в нем спала семейка домашних кроликов, во сне они то и дело принимались возиться.
Единственным украшением мастерской служила картинка под стеклом и в золотой раме, окруженная вдобавок лавровым венком; на ней была изображена молодая женщина, застывшая в театральной позе, с опущенными глазами и приоткрытым ртом, совершенно нагая, лишь с фиговым листком, а тело у нее было белое как снег, словно художник, которому она позировала, облил натурщицу жидким мелом.
Господин Мучелькнаус слегка покраснел, заметив, что я остановился возле рисунка, и поспешил дать разъяснения:
– Это моя достопочтенная супруга в то время, когда она согласилась заключить нерушимый союз со мной. Она ведь была, – добавил он, покашливая, – мраморною нимфой. Да-да… Алоизия, ох, извиняемся, Аглая, Аглая, конечно! Моя почтенная супруга, ей, понимаете ли, досталась злая доля, ее родители, ныне почившие, нарекли ее по неразумию позорным именем Алоизия[5] , с коим дитя и вынули из крестильной купели… Но, господин Таубеншлаг, вы ведь – правда? – вы никому про это не скажете? Нельзя, никак нельзя – пострадает артистическая будущность моей любезной дочери! О-хо-хо… да-да… – Он подвел меня к столу, с поклоном придвинул кресло, налил пива.
Гробовщик как будто не отдавал себе отчета, что перед ним зеленый юнец – мне было не больше четырнадцати лет, – и разговаривал со мной как со взрослым, как с человеком, который положением и образованностью значительно превосходит его самого.
Я было подумал, что он просто занимает меня беседой, но вскоре заметил, что в его тоне зазвучали робкие нотки, стоило мне только оглянуться на кроликов в гробу; и я сообразил, что старик стыдится скудной обстановки своей мастерской, вот и отвлекает меня разговорами.
Я постарался сидеть как можно спокойнее и не озираться с любопытством по сторонам.
А гробовщик говорил не умолкая и все больше волновался. На его впалых щеках выступили яркие пятна лихорадочного румянца.
И слушая его, я все ясней понимал, что он отчаянно старается в чем-то оправдаться… передо мной!
Я в то время был еще сущим ребенком, наивным и незрелым, да и попросту многого не понимал в рассказе гробовщика, я слушал со странным противоречивым чувством, слушал – и моим сердцем исподволь завладевал тихий, неизъяснимый страх.