Мин сидел и держал в руках то, что искал шесть дней, и это была не мера, а узелок на память, завязанный чужой рукой.
Ел он в тот год хорошо.
Не сытно — сытно у старика не было никогда, — но ровно и каждый день. Каша утром, каша вечером, летом зелень, осенью то, что уродилось, зимой то, что запасли. Мясо было раз в неделю или в две, и мясо было с силков.
К июлю с ним начало происходить то, чего он не ждал.
Первое: он вырос. Не сильно, но заметно — старик в августе подшил ему штаны, и Мин вспомнил, что подшивают, когда становятся коротки.
Второе, и это было важнее.
Смотрение вернулось не таким, как было.
Зимой оно у него отвалилось до дна, весной вернулось на две ступени, к маю встало почти как прежде, и он на этом успокоился и решил, что вернулось.
А к середине лета он стал различать больше, чем различал когда-либо.
Он проверил это на воде: у нижнего ключа в Худых Ключах он различал утро и вечер и ещё две-три ступени между. Теперь он ловил разницу между «сразу после дождя» и «через час после дождя», а раньше это было одно.
Он проверил на людях — то есть на старике, потому что других поблизости не было, — и увидел, что у старика за день оно меняется четыре или пять раз, и меняется не как попало, а вместе с тем, что старик делает.
Он думал об этом весь август и вывел, что дело в еде.
Он вывел это грубо и правильно: зимой у него убыло, потому что не ел; теперь ест, значит прибыло; а раз прибыло, значит смотрит дальше. Выходило, что смотрение — не отдельная вещь, которая или есть, или нет, а такая же, как сила: сколько в тебе, столько и можешь.
Он записал это в уме и был этим доволен неделю.
Со стариком не сходилось.
Он смотрел на него весь год и не мог понять.
Старик был стар. Мин не знал, сколько ему, и спросить не догадался, но по рукам и по тому, как он вставал по утрам, выходило много. Он был сухой и лёгкий, ел мало, работал ровно и без надрыва, никогда не поднимал тяжёлого и по склону поднимался медленно, останавливаясь.
А густо у него было такое, какого Мин не видел ни у кого.
Не как у Клина — низкое и тяжёлое. Не как у тётки — плотное и мутное. У старика оно было ровное, чистое и очень много, и держалось так изо дня в день, и не проваливалось, как у людей в Ключах.
По той мере, которую Мин вывел за лето, выходило, что старик ест лучше всех и работает меньше всех, а старик ел хуже кузнеца и работал больше старосты.
Мин перебирал это так и эдак и не сошёлся ни разу.
Он подумал, что, может, дело в травах: старик всю жизнь пьёт свои отвары, может, от них. Он проверил — попросил и попил сам, две недели, тот отвар, который старик пил по утрам. С ним не сделалось ничего, кроме того, что чаще хотелось по нужде.
Он отложил это, как отложил в то лето на ручье вопрос про то, что густо бывает разных сортов.
Отложенного у него набиралось всё больше, и он это чувствовал, и это ему не нравилось.
Год прошёл в работе, и работа шла кругом.
Ранней весной, до листа, копали корни. Потом брали кору и почки. В мае и июне шёл лист. В июле цвет, и с цветом он влип.
Цвет брали в самое сухое время дня — не с утра, пока роса, и не под вечер, когда тянет от воды. Это ему сказали. А того, что после ночного дождя не берут вовсе, ему не сказали, потому что старик не сказал бы такого никому: для него это было не правило, а очевидность, вроде того, что мокрое не горит.