Свои Мин начал ставить в марте, на второй год.
Начал он с того, что было под рукой, и это было ничто.
Конского волоса у него не было — лошадей во дворе не водилось, а в Ключи ему хода не было. Он взял суровую нитку из старикова мешка — не украл, спросил, и ему дали, не спросив зачем. Свил втрое. Получилась петля, которая держала форму плохо и лохматилась.
Он поставил восемь штук за ручьём, на тропах, которые нашёл.
Через три дня он снял восемь пустых силков, из которых два были сбиты и один порван.
Так шло полтора месяца.
Он ставил, ходил проверять, снимал пустые. Он менял места. Он ставил больше — двенадцать, потом шестнадцать. Он однажды поставил двадцать два и обошёл их за полдня, и все двадцать два были пусты.
Ходить приходилось много, и март для этого был месяц негодный.
Снег сходил неровно: на полянах уже текло, а под ёлками лежало, и он то проваливался по колено, то шёл по грязи. Обувки у него была одна пара, и она промокала на второй сотне шагов, и с этим он ничего сделать не мог. Он приноровился менять портянки на полдороге и сушить у печи обе, а идти в сырых, и это было всё, что он придумал.
Руки на постановке коченели быстрее ног, потому что вязать надо голыми. Он выучился отогревать пальцы за пазухой, по три штуки за раз, и на одну петлю у него уходило столько времени, что за утро он ставил четыре.
За полтора месяца он взял одного зайца, и того случайно.
Тот запутался задней ногой, порвал петлю и был ещё жив, когда Мин пришёл. Он сидел в снегу, вывернув ногу, и смотрел, и не бился, и Мин долго не мог сообразить, что теперь делать.
Он сделал это ножом и сделал плохо: не с первого раза и не туда. Заяц кричал — Мин не знал, что они кричат, — и кричал долго.
Потом он сидел рядом на снегу и его тошнило. Мясо он всё равно съел, и оно было хорошее.
Ночью он вспоминал этот крик и не мог заснуть, а через неделю обнаружил, что уже не вспоминает.
Он отметил и это, потому что отмечал всё.
В середине апреля он почти бросил.
Он снял в то утро одиннадцать пустых, из них три сбитых, и, снимая последний, поймал себя на том, что делает это уже без всякой надежды — просто ходит и снимает, как носил воду.
Он сел и посчитал начисто.
Пятьдесят три постановки. Один заяц, и тот через порванную петлю, то есть считать его нельзя вовсе. Времени убито — он прикинул по дням — часов сто двадцать.
Сто двадцать часов на ноль.
По его собственным правилам тут не о чем было думать: счёт не сходится, значит, бросай. Он так делал всегда. Он бросил камень, когда счёт показал, что камень не поможет, и бросил его сразу, в тот же день, не доносив.
Он сидел с этим счётом на пне и ждал, когда станет ясно.
И не бросил.
Он потом, много лет спустя, вспоминал это место и удивлялся ему больше, чем всему остальному в тот год. Он не уговаривал себя и не решал перетерпеть. Он просто досидел, встал и пошёл ставить дальше — и заметил, что не бросил, только вечером, когда прикидывал завтрашний обход.
Он потом сам не мог объяснить почему. По всему выходило, что надо бросить: полтора месяца, полсотни постановок, один заяц. Он умел считать и считал: если так пойдёт, то за год выйдет восемь зайцев, а на восьмерых зайцев не проживёшь.