Не рисованная — рисовать он не умел, — а такая, какой была у него дорога до нижнего ключа: двести восемнадцать шагов, поворот у камня, спуск. Он держал в голове одиннадцать троп, каждую от начала до конца, со всеми узкими местами, и мог пройти любую в темноте.
Тогда он поставил снова — не двадцать два, а пять.
Пять он поставил в тех пяти местах, которые выбрал заранее и в которых, по всему, зверь должен был идти медленно и по одному следу.
Через два дня он снял двух.
Он стоял с двумя зайцами и считал.
Двадцать два пустых. Пять — двое. Он пересчитал трижды и получил одно и то же, и это был первый его счёт за два года, который сошёлся и понравился.
С этого и началось.
Он потом много раз пробовал вспомнить, что именно случилось в тот июль, и никогда не мог указать день.
Просто в какой-то момент оказалось, что он думает про силки всё время.
Не заставляет себя думать, не садится думать — а думает, как дышит: неся воду, полоща корни, засыпая, просыпаясь среди ночи. Он ловил себя на том, что стоит с пучком в руках и держит его уже долго, потому что в голове идёт разбор вчерашней постановки.
И это оказалось приятно.
Не как бывает приятно поесть, а иначе: как будто в голове наконец нашлось, чем заняться, и она перестала маяться.
Он стал разбирать снасть на части и менять по одной.
До этого он менял всё сразу: не поймалось — переставил в другое место, перевязал по-другому, поднял выше. И когда потом ловилось, он не знал, от чего.
В июле он додумался, что так нельзя.
Он сообразил это на грядах, когда старик показал ему две одинаковые гряды и сказал, что на одну весной сыпал золу, а на другую нет, и вот разница. Мин посмотрел на гряды и понял: если бы старик сыпал ещё и навоз, узнать было бы нечего.
Он взял это и перенёс на силки.
Дальше он делал так. Ставил десять штук в десяти похожих местах. Пять — одинаково, как ставил до сих пор; пять — с одним изменением. Не с двумя. С одним.
Первым он проверил высоту.
Пять на два пальца, пять на ладонь. Через три дня: два и ноль. Через шесть дней, переставив: три и один. Он делал это две недели и вывел, что низкая берёт вчетверо чаще, и с тех пор ставил только низкую.
Вторым он проверил угол.
Пять поперёк тропы, пять под углом, как было у старика. Разница вышла заметная и в ту же сторону, и он не сразу поверил, потому что не понимал, почему так. Он потом лёг на тропу и посмотрел вдоль неё на уровне земли и увидел: тропа не прямая. Она забирала, и зверь на ней шёл не носом вперёд, а чуть боком.
Третьим он проверил, чем пахнет снасть.
Тут он мучился дольше всего, потому что проверить это глазами было нельзя. Он поставил пять как есть и пять, натёртых землёй и прелым листом, — и вышло одинаково. Он решил, что не в запахе дело, и ошибся, и понял это только через год, потому что натирал не тем и не так.
Он записал у себя, что тут не сошлось, и оставил.
Отмечал он колышками.
Это вышло само: он поставил у первой пятёрки колышек, чтоб не искать, потом сообразил, что можно на нём и зарубить, и стал зарубать.
Через месяц у него по лесу стояло девятнадцать колышков, и на каждом было по два ряда зарубок: сверху сколько раз ставил, снизу сколько взял.