А в марте, стоя на тропе над разряженным силком, он подумал вот что: силок — устройство, и трава тоже устройство. Он же не знал про силки ничего и разобрал их за год. Почему трава должна быть устроена иначе.
Он пришёл домой и в тот же вечер начал.
Первое, что он сделал, — перестал спрашивать старика.
Не назло. Он просто посчитал и увидел, что спрашивать невыгодно: за два года он задал сотни две вопросов и получил на них полсотни ответов, и все полсотни были про то, что можно показать пальцем. Остальное уходило в «не та» и «просится», и на это уходило время.
Он решил делать как с силками: смотреть самому и проверять по одному.
Второе, что он сделал, — начал собирать признаки.
Он брал одно растение и разбирал его до последнего. Лист сверху и лист снизу — цвет разный, и снизу бывает опушка, а бывает нет. Жилки: сколько их и как идут. Край листа: гладкий, зубчатый, волнистый. Стебель: круглый или гранёный, полый или нет, ломается с хрустом или мнётся. Запах на излом — этого он держал в голове больше всего, потому что запахов оказалось много и все без названий, и он давал им свои: смоляной, мышиный, огуречный, никакой.
Работа эта была скучная до отупения, и он её любил.
Признак нельзя было взять на веру. Он придумал правило: пока не проверил на двадцати, признака нет. И проверял: находил двадцать штук того, что заведомо годится, и двадцать того, что заведомо нет, и шёл по ним подряд, глядя только на один признак и запрещая себе смотреть на остальное.
Из десяти придуманных признаков выживало три.
Остальные разваливались, и разваливались красиво. Он два дня был уверен, что нужная всегда с четырьмя парами листьев, — проверил и получил четыре пары у одиннадцати из двадцати нужных и у девяти из двадцати ненужных. Признак не значил ничего.
Особенно его подвела опушка.
Он вывел, что у одной из пар лист снизу в мелком волосе, а у другой гладкий, и обрадовался, потому что признак был грубый, заметный и годился на ощупь, в темноте. Он собирал по нему полтора месяца.
А в конце июля опушка сошла.
Она сошла у всех разом — и у нужных, и у ненужных, — потому что была не приметой вида, а приметой возраста: молодой лист в волосе, старый голый. Мин обнаружил это, когда набрал корзину гладких и понёс её домой, довольный, что нашёл целый склон правильной травы.
Старик перебрал корзину и выбросил две трети.
С тех пор Мин к каждому признаку стал приписывать, когда он верен: этот весь год, этот только до цвета, этот только на сыром. Признаков от этого стало вдвое больше, и держать их в голове стало вдвое труднее, и он всё равно держал.
Он собрал за весну сорок с чем-то видов и на каждый держал по семь-восемь признаков.
И на этом впервые обошёл старика.
Похожие Мин перестал путать к июлю.
У травников это главная беда: есть пары, которые до цвета неразличимы, и одна берётся, а вторая нет, а иногда вторая ещё и вредная. Старик их различал сразу и объяснить, разумеется, не мог.
Мин их развёл по признакам.
Он нашёл, что у одной из пары на изломе стебля выступает капля, а у другой сухо. Что у второй пары жилок на листе пять, а у похожей семь, и это видно, если посмотреть на просвет. Что третья пара разводится по запаху, а четвёртая — только по месту: одна растёт у воды, вторая никогда.