Он проверял каждый признак на двадцати штуках, прежде чем взять в дело.
Старик про это узнал, когда Мин при нём отбросил из корзины две штуки, не глядя.
— Ты почему эти?
— Не те. У них жилок семь.
Старик взял, посмотрел на просвет, положил обратно.
— Верно, — сказал он.
И больше ничего. Но с того дня он корзину за Мином перебирать перестал — только пересматривал сверху, и то не всегда.
Со сроками вышло сложнее и интереснее.
Сроки старик знал и говорил их вслух: эту берут до цвета, эту в цвету, эту после увядания, эту по первому морозу. Это Мин выучил за две недели.
А толку от этого было мало, потому что «до цвета» — не число.
Он попробовал привязать к числам месяца.
Он делал это всю первую весну, аккуратно: считал дни от Нового года, помечал, когда что встало и когда что взяли, и к осени у него в голове лежал целый порядок — что и на который день. Он им гордился и всю зиму его повторял, чтоб не забыть.
Весной он вышел с этим порядком и влип.
Весна пришла поздняя. Снег стоял до конца апреля, потом сразу потеплело, и всё пошло разом и не туда. На тот день, когда по его счёту надо было брать первое, из земли ещё ничего не вышло. Он подождал, решив, что это местная случайность.
Через две недели у него стало гореть по трём видам сразу: то, что должно было идти в разное время, пошло в одно, и он не успевал, и половину пропустил.
К июню он отстал на всё лето.
Он сидел над этим и злился так, что было противно, потому что злиться было не на кого: он всё сделал правильно и записал верно, а вышло вранье.
Он перебрал, где ошибся, и не нашёл ошибки. Потом стал искать не ошибку, а причину.
И сообразил.
Числа месяца ничего не знают про весну. А трава знает — потому что она в этой же весне и растёт. Значит, мерить надо не месяцем, а другой травой.
С этого началось то, чем он потом гордился больше всего.
Он завёл вехи.
Веха — это когда что-то заметное происходит само и его нельзя не увидеть: зацвела черёмуха, пошёл лист на дубе, отцвела верба, полегла осока. Таких он набрал одиннадцать за год.
И дальше он привязал к ним всё остальное: не «десятого июня», а «через семь дней после того, как зацветёт вон то». Не «в конце августа», а «когда пойдёт второй цвет на пустыре».
Он проверял это два года подряд, и оба года сошлось.
Поздняя весна сдвигала всё разом — и вехи, и то, что к ним привязано, — а расстояние между ними держалось. Семь дней после черёмухи оставались семью днями и в холодный год, и в тёплый.
Он тогда сидел с этим полночи и был счастлив так же, как тогда на ручье, только тихо и без всякого бреда.
К четырнадцати годам он умел то, чего старик не умел.
Он мог сказать вперёд.
Он проходил весной по угодьям и по вехам предсказывал, когда что встанет, — не гадая, а считая, — и говорил старику: вон то будет готово через девять дней, а вот это в этом году будет плохое, потому что зимой снега не было и склон промёрз.
Первый раз старик посмотрел на него молча. Второй раз проверил и сошлось. На третий он стал слушать.
Мин мог сказать, где искать новое место.
Он вывел, какие травы на каком склоне, при какой земле и в каком соседстве растут, и с этим уходил в незнакомый угол леса и находил там то, что искал, за полдня — не бродя, а придя.