— Ну как, — сказал он. — Что держат, то и держишь.
Он пошёл в избу.
Мин остался во дворе и стоял довольно долго.
У него теперь было семь слов, поставленных в порядок, и порядок этот посередине ломался: четыре нижних были про вещи, три верхних про людей, и почему цвета одни и те же, а мерят ими разное, старик не сказал. Прикладывать их было не к чему. Это было хуже, чем не иметь их вовсе: раньше у него был вопрос без слов, а теперь стали слова без вопроса, и они лежали в голове как чужой инструмент, про который не знаешь, каким концом брать.
Он попробовал приложить их к своему смотрению — к густо и пусто — и не смог, потому что густо было одно, а тут семь.
Он отложил и это.
Отложенного у него к тому времени накопилось столько, что он завёл им счёт и сбился на девятнадцати.
А потом он попробовал считать доли и упёрся.
Началось с того, что старик, вернувшись из Ключей, сказал, что у соседей отвар не берёт — тот самый, который брал всегда.
Мин спросил, отчего.
— Трава дрянь была, — сказал старик.
— Ты же сам собирал.
— Я собирал. Год такой.
Мин попробовал понять, что значит «год такой», и не понял. Он собрал в тот год всё в срок и по вехам, ничего не пропустил и ничего не спутал. Он держал сроки лучше, чем когда-либо.
Тогда он попробовал завести ещё одну меру — не для того, чтоб знать, какую брать, а чтоб знать, какая вышла.
И вот тут ему пришлось признать, что у него нет ни одного числа.
Он мог сказать, что этот пучок собран восьмого дня после черёмухи, на южном склоне, до росы, в сухой год. Всё это были признаки, и все они были верные, и по всем ним пучок выходил хороший.
А хороший он или нет, признаки не говорили.
Он попробовал взвешивать. Взвешивать было нечем и не в чем, но он приноровился сравнивать горстями и по объёму, и вывел, что тяжёлый корень крепче лёгкого. Это оказалось верно и это оказалось мало.
Он попробовал по цвету сока. По запаху. По тому, как ломается. Он набрал ещё пять признаков и все пять были про то же самое: они делили на «взял» и «не взял», а не на «сколько».
И тогда старик поправил его в первый раз всерьёз.
Они стояли на склоне за дальней грядой. Мин набрал корзину — по всем правилам, по вехам, в час, — и старик, проходя, наклонился, взял из корзины горсть и выбросил.
Мин остановился.
— Почему?
— Не та.
— Как не та. — Мин достал из выброшенного одну и поднял. — Смотри. Лист, жилки, край, стебель, запах. Восемь признаков. Все сходятся.
Старик посмотрел на растение в его руке.
Потом протянул руку мимо, к самой земле, и сорвал другое — в двух шагах, на том же склоне, из того же куста.
Он поднял его рядом с Мининым.
Мин смотрел на них обеих, и они были одинаковые.
Он проверил всё, что умел проверять, — вслух, по порядку, называя каждый признак, — и по каждому они сошлись. Он проверил на просвет. Он сломал оба стебля и понюхал.
— Одинаковые, — сказал он.
— Эта просится, — сказал старик, показывая свою. — Эта нет.
— Ты можешь сказать, чем?
Старик подумал.
Он думал долго — Мин видел, что он честно ищет, — и один раз даже начал: «Она как бы…» — и не докончил.