Тут была ещё одна причина, о которой он себе сказал прямо.
Штальберг назвал ему врага в первую же встречу, и назвал охотно.
За два года в этом веке Морозов усвоил, что версия, которую тебе приносит заявитель, требует проверки прежде всех прочих — и не потому, что заявитель лжёт, а потому, что он видит своё дело изнутри и потому уверен, что знает разгадку.
В четырёх случаях из пяти он ошибается.
А в пятом — оказывается прав, и тогда всякий, кто им пренебрёг, выглядит дураком.
Поручение от Ярцева Морозов получил на другой день, и получил в той форме, о которой просил.
Полковник прочёл записку, повертел конверт и сказал:
— Возбуждение беспорядков в военное время. Хорошо. Пишите постановление, я подпишу.
— Николай Аполлонович, я обязан вам сказать, что подлинный предмет моего интереса — убийство.
— Я это понял с первой минуты, — сказал Ярцев. — Александр Петрович, я двадцать восемь лет в военной службе и с бумагами обращаться умею. Вы просите у меня прикрытие. Я вам его даю.
— Отчего?
Полковник посмотрел на него.
— Оттого, что в этом городе за три дня убили, по официальным сведениям, пятерых, а по неофициальным — до полутора сотен, — сказал он. — И ни одного из этих дел не будет доведено. Ни одного. Пусть хоть одно.
Место Морозов осмотрел первого июня.
Контора на Мясницкой представляла собой то же, что и вся Мясницкая после погрома: выбитые окна, сорванная вывеска, разорённые комнаты.
Дом был четырёхэтажный: внизу лавки, во втором этаже контора Штальберга и Функа, выше жильцы.
Морозов прошёл его весь.
В конторе всё было перевёрнуто: столы опрокинуты, шкафы вывалены, бумаги по полу в четверть аршина.
Касса взломана.
— Сколько было?
— Около четырёх тысяч, — сказал Штальберг. — Мы держали наличность для расчётов.
— Взяли?
— Взяли всё.
Морозов постоял посреди этого разгрома и стал читать его так, как читал за два года десятки комнат.
Он начал с двери и пошёл по кругу, как ходил всегда, и по дороге отмечал то, что за два года выучился отмечать прежде всего: не то, что сломано, а то, что не сломано.
Не сломаны были: конторские счёты на подоконнике, чернильный прибор, две лампы, зеркало в простенке и телефонный аппарат.
Зеркало и телефон — особенно.
Толпа, разгромившая помещение, бьёт зеркала непременно: это первое, что летит. И телефонный аппарат в те дни срывали со стены везде, где находили, потому что телефон в мае пятнадцатого считался вещью подозрительной.
Здесь и то и другое было цело.
И на третьей минуте отметил первое.
Разгром был не сплошной.
Толпа, громящая контору, действует одинаково: бьёт, выбрасывает, опрокидывает и уходит. Ей нужно не найти, а сломать.
Здесь же было иначе.
Шкафы с делами вывалены, но вывалены все восемь, подряд, начиная от двери и до окна. Ящики письменных столов выдвинуты все до единого. И книжные полки с конторскими книгами — Морозов сосчитал — сняты с полок, но не порваны.
— Роберт Иванович. Книги ваши где?
— На полу.
— Все?
Штальберг оглядел комнату.
— Все, — сказал он с недоумением. — А что?
— То, что толпа не снимает книги с полок аккуратно, — сказал Морозов. — Толпа сбрасывает их вместе с полкой.