Морозов подумал.
— Против своих.
— Против своих, — сказал полковник. — Против всякого, у кого фамилия на «-ер» и лавка на углу. Из них девять десятых — русские подданные в третьем поколении, у которых сыновья нынче на фронте.
Он побарабанил пальцами по столу.
— И я вам скажу, чем это кончится, потому что я в девятьсот пятом служил и видел, как это делается. Сперва говорят. После пишут в газетах. А после кто-нибудь бросает камень.
Двадцать четвёртого мая Морозов написал Пересветову записку — по своему сыскному ведомству, минуя Пречистенку, — о том, что по имеющимся у него сведениям в Москве возможны беспорядки на почве слухов о немецком засилье, и что полагал бы полезным заблаговременно усилить наряды в торговых кварталах.
Записка была короткая, на полстраницы, и ни на чём, кроме его наблюдений, не основана.
Пересветов прочёл её при нём.
— Александр Петрович. Наряды не по нашей части. Мы сыск, а не наружная полиция.
— Знаю. Оттого и прошу вас передать градоначальству.
— Передам, — сказал Пересветов. — И вам скажу, что будет: ничего. Оттого что таких записок к ним нынче приходит по три в неделю.
Он оказался прав.
Двадцать шестого мая, во вторник, на фабрике Гюбнера в Хамовниках рабочие бросили работу и вышли на улицу.
К вечеру толпа была уже на Кузнецком.
Глава 2 (82)
Три дня, которые Морозов после называл про себя майскими, он помнил не как события, а как звук.
Звук был один и тот же от Хамовников до Мясницкой: треск стекла.
Началось во вторник днём.
К вечеру громили Кузнецкий, Петровку, Лубянку, Мясницкую. Толпа шла улицами и била лавки — сперва немецкие, после всякие, где вывеска казалась нерусской.
Выбрасывали товар на мостовую. Жгли. Пианино из магазина Циммермана вытащили на улицу и рубили топорами. Из аптек выбрасывали склянки, из мануфактурных лавок — штуки ситца, и ситец этот раскатывали по мостовой и топтали.
К среде это перестало быть про немцев.
Морозов после, разбирая дело, установил по бумагам порядок, в каком это шло, и порядок вышел поучительный.
Во вторник громили по списку: у толпы были адреса, и адреса эти совпадали со списками германских и австрийских подданных, которые с осени печатались в газетах.
В среду списки кончились.
И тогда стали громить по вывеске: французскую фирму, английский магазин, чешскую мастерскую, армянскую лавку и, наконец, несколько русских — тех, у кого владельцы носили фамилии Штейн, Миллер и Клейн, будучи православными в третьем поколении.
К четвергу — Морозов записал это отдельно — громили уже просто богатые магазины.
В среду громили уже подряд: французские фирмы, английские, русские с иностранными фамилиями и русские с русскими, если владелец был богат.
Морозов был на улице все три дня.
Он не мог объяснить себе, зачем ходит, и объяснил уже после, задним числом: он ходил оттого, что в его прежней жизни таких дней не бывало, а он о них читал.
Он читал о них как о явлении — с цифрами, схемами и объяснением причин. Толпа, паника, слухи, механизм распространения. У него в той жизни это преподавали на третьем курсе, и он помнил формулировки.