Он положил ладонь на записку.
— А вот воспользоваться — можно. Тот, кто написал это письмо двадцать пятого, не поджигал Москву. Он просто знал, что она загорится, потому что это знали все. И приготовился.
Глава 5 (85)
Учредителей «Русского каучука» было трое, и Морозов взялся за них по очереди.
Прежде того он вернулся к списку из чайной — к тем ста девяти, что за три дня подходили к почтовому ящику на углу Милютинского.
Он читал его вечером, уже без надежды, и на семьдесят четвёртой строке остановился.
«25 мая, около 5 час. пополудни: господинъ въ сѣромъ пиджакѣ, лѣтъ сорока, безъ шляпы, пришёлъ со стороны Милютинскаго, опустилъ одно письмо, ушёлъ обратно».
Наблюдение велось не двадцать пятого — агент сидел в чайной в конце июня.
А эта строка была не из наблюдения.
Её записал сам хозяин чайной, которого Морозов, ставя агента, попросил заодно припомнить, не видал ли он чего-нибудь в дни перед погромом, — и старик, подумав два дня, продиктовал ему это по памяти.
Показание было ничтожное. Ни примет, ни лица, ни имени.
Но оно ложилось в дело третьим слоем к тому, что Морозов уже знал: человек, опустивший письмо, пришёл со стороны Милютинского переулка и туда же ушёл.
А в Милютинском переулке, в доме одиннадцать, находилась московская контора товарищества на паях «Русский каучук».
Первый — купец второй гильдии шестидесяти двух лет, торговавший резиной с девяностых и вложивший большую часть капитала: ни при чём, проверен за три дня.
Второй — присяжный поверенный, оформлявший устав и получивший пай за услуги: тоже ни при чём.
Третьим значился Вершинин Пётр Кузьмич, сорока одного года, мещанин, с двумя классами городского училища.
Пай — двадцать тысяч.
И вот здесь Морозов остановился.
Двадцать тысяч у мещанина с двумя классами — это была та самая цифра, о которую он спотыкался за два года трижды: приказчик с четырнадцатью рублями за перчатки, фельдшер с квартирой в сорок рублей при жалованье в сорок пять, работник извозчичьего двора с двумястами восьмьюдесятью в тюфяке.
Он взялся за Вершинина.
Установил за неделю следующее.
До войны служил у Бортникова — того самого конкурента, проверенного и отпавшего, — старшим приказчиком, десять лет, жалованье восемьдесят рублей.
В сентябре четырнадцатого рассчитался.
В октябре четырнадцатого внёс в новое товарищество двадцать тысяч.
— Откуда деньги? — спросил Ярцев.
— Продал дом жены в Богородске, — сказал Морозов. — Шесть тысяч. Занял у купца, первого учредителя, четырнадцать под вексель.
— То есть он в деле не хозяин, а исполнитель.
— Он в деле голова, — сказал Морозов. — Купец дал деньги и имя. Поверенный дал устав. А придумал это Вершинин.
— Отчего вы так решили?
— Оттого, что купцу шестьдесят два года и он торгует резиной двадцать лет, — сказал Морозов. — Такие люди не выдумывают в октябре четырнадцатого товарищество с названием «Русский каучук». Такое выдумывает человек помоложе, злее и без состояния.
Проверять Вершинина Морозов начал с почерка — и с почерка же всё и вышло.
Он взял через полковника Ярцева образцы: прошения в интендантство, подписанные Вершининым, и его же деловые письма.