Он выложил на стол план квартала.
— Ящик на углу Мясницкой и Милютинского. Контора товарищества — в Милютинском, дом одиннадцать, в ста двадцати шагах. Человек пришёл оттуда и туда же вернулся.
— Свидетель — старик из чайной.
— Свидетель никудышный, — согласился Морозов. — Один, приметы никакие, показание по памяти через месяц. В суде он не устоит. Но он не один: у меня есть ещё три обстоятельства, и все три сходятся в одну точку.
Он перечислил.
Бумага записки — писчая третьего сорта, восьмушка, обрезанная ножницами; такую же, обрезанную тем же способом, нашли при обыске в конторе товарищества.
Чернила — фиолетовые анилиновые, из тех, что стояли там в чернильницах.
И третье: из полутораста анонимных писем, прошедших через следственную часть, ни одно не было послано почтой. Подбрасывали, писали мелом на дверях, кричали в лицо.
Почтой не посылал никто.
— Отчего?
— Оттого, что почта — это медленно, — сказал Морозов. — Тому, кто хочет напугать, нужно сегодня. А тому, кто хочет, чтобы письмо получили в определённый день, нужна почта.
Он положил ладонь на конверт.
— Николай Аполлонович, вот что я вам предъявляю. Письмо опущено двадцать пятого, за сутки. Оно составлено так, что фамилия стоит в конце — то есть написано не для того, кто его получит, а для тех, кому он его покажет. И человек, его пославший, пришёл из конторы того, кто через два дня перебил у покойного подряд.
— То есть он не воспользовался погромом.
— Он приготовился к нему за сутки, — сказал Морозов. — И приготовился так, чтобы Функ сам, своими ногами, отнёс своё имя туда, где его услышат.
Прежде ареста Морозов доложил Ярцеву всё положение целиком, и доложил с той оговоркой, которую в этом деле обязан был сделать.
— Николай Аполлонович. Я вам обязан сказать, чего мне не хватает.
— Говорите.
— Мне не хватает того, что связывает Вершинина с самим убийством, — сказал Морозов. — Всё, что у меня есть, доказывает подготовку и выгоду. Ни одно из этих доказательств не показывает, что он велел убить.
— Стало быть, он не велел?
— Стало быть, я этого не знаю, — сказал Морозов. — И, по совести, полагаю, что не велел. Человек, который заранее пишет письмо и рассчитывает на сутки, не поручает убийство двум работникам за десять рублей. Он поручает им взять книгу.
— А убийство?
— А убийство, я думаю, вышло само, — сказал Морозов. — И это, Николай Аполлонович, будет самой трудной частью дела: он сядет за то, чего не хотел, и не сядет за то, что придумал.
Вершинина взяли шестого июля.
Взяли по обвинению в убийстве Функа Е. Е., в похищении конторской книги и в подстрекательстве.
Взяли его на квартире, утром, тихо; при обыске нашли две вещи, о которых стоит сказать.
Первая — книга подрядов Штальберга и Функа, лежавшая не в конторе и не в тайнике, а в письменном столе, между бумагами.
Вершинин не спрятал её и не сжёг.
Морозов после спросил у него, отчего, и получил ответ, который слышал за два года трижды в разных словах:
— Я думал, до меня не дойдут.
Второй вещью была подшивка газет за май пятнадцатого года — все московские, за все дни погрома, аккуратно сложенные по числам.