Он развёл руками.
— Этого, Александр Петрович, никто не поймёт. Люди не верят в такую подлость, потому что она слишком сложная.
Дело Морозов сдал двенадцатого августа.
По убийству обвинялись двое рабочих; Вершинину предъявили подстрекательство к похищению, укрывательство и недонесение.
А отдельным производством, по настоянию Морозова и за подписью полковника Ярцева, пошло третье дело — о торгах.
В нём излагалось следующее: что с осени 1914 года при окружном интендантском управлении сложился порядок, при котором преимущество на торгах получают фирмы по признаку названия и происхождения владельцев, а не по цене и качеству; что этим порядком пользуются вновь учреждённые товарищества, не имеющие ни складов, ни оборотов, ни опыта; и что таковой порядок, помимо ущерба казне, создаёт прямую выгоду от объявления конкурента немцем — со всеми последствиями, каковые город наблюдал в мае.
Ярцев, подписывая, сказал:
— Толку не будет.
— Знаю.
— Совсем не будет, Александр Петрович. Это ведь не злоупотребление отдельного лица. Это циркуляр.
— Знаю, — сказал Морозов. — И всё-таки пусть лежит.
Полковник посмотрел на него.
— Знаете, — сказал он, — я за восемь месяцев прекратил двести сорок дел о шпионстве и не написал ни одной бумаги о том, отчего их вообще заводят. А вы за три месяца написали.
Он подписал.
— Прикомандирование ваше я продлевать не стану, — прибавил он. — Возвращайтесь к себе в сыскное.
— Отчего?
— Оттого, что вам тут вредно, — сказал Ярцев. — Вы человек, который доводит. А здесь, милостивый государь, доводить нельзя: тут всякое доведённое дело упирается в кого-нибудь, кого трогать не велено. Вас через год либо сломают, либо выгонят с волчьим билетом.
Он помолчал.
— А в уголовном сыске вы принесёте больше пользы. Там воры, а воров трогать можно.
Морозов вернулся в отделение шестнадцатого августа.
Его встретили Бекетов и Гвоздёв, и Гвоздёв сказал:
— Ну, слава богу.
— Отчего слава богу?
— Оттого, что при вас дела делаются, — сказал надзиратель. — А без вас я четыре месяца бумаги носил.
В тот же день Пересветов вызвал его и положил на стол две вещи.
Первой была выписка из приказа: чиновник для поручений Морозов А. П. возвращается к исполнению обязанностей по московскому сыскному отделению.
Второй — письмо из Петрограда, в казённом конверте, вскрытое по правилам и прочитанное начальником отделения.
— Читайте, — сказал Пересветов.
Морозов прочёл.
Департамент полиции уведомлял, что производство о проверке сведений о личности чиновника для поручений Морозова А. П. постановлением от 4 августа 1915 года прекращено за нерозыском лиц, могущих дать необходимые сведения.
Он прочёл эту строчку дважды.
— Что это значит? — спросил Пересветов.
— Это значит, — сказал Морозов, — что они писали в губернию и им не ответили.
— Отчего не ответили?
Морозов положил бумагу на стол.
— Оттого, Аркадий Ильич, что губерния эта с июля под неприятелем, — сказал он. — Там нынче нет ни архива, ни канцелярии, ни того писаря, который двадцать лет назад записывал приметы.
В комнате стало тихо.