Он запирался четверо суток и сломался на пятые — на том, на чём ломаются все люди этого разряда: не на угрозах, а на бумагах.
Морозов выложил перед ним по порядку:
показания двоих о приёмной интендантства двадцать шестого мая;
заключение прозектора о трёх ударах сверху и слева и о следе от связывания;
сведения о том, что двадцать восьмого мая, на другой день после убийства, товарищество «Русский каучук» подало в интендантство новое предложение по той же поставке — с ценой на два процента ниже, чем у Штальберга и Функа;
и расчёт, показывавший, что цену эту нельзя было назвать, не зная их себестоимости.
— А знать её можно было из одной книги, — сказал Морозов. — Той, которую унесли из разгромленной конторы.
Вершинин смотрел на бумаги.
— Я его не убивал, — сказал он.
— Кто?
Он молчал ещё час.
А после назвал двоих.
Это были не приказчики и не наёмные убийцы. Это были двое рабочих с его же склада, которых он двадцать седьмого мая послал «посмотреть, что делается на Мясницкой», дал по десяти рублей и велел, если удастся, принести из конторы конкурентов конторские книги.
Они пошли.
Они нашли книгу. И они нашли в разгромленной конторе избитого хозяина, который узнал одного из них в лицо, потому что тот год назад приходил наниматься.
— Я им этого не велел, — сказал Вершинин. — Вот вам крест, не велел. Они мне после сказали, и я обмер.
— И не заявили.
— И не заявил, — сказал он.
Обоих взяли через два дня, и оба сознались.
Одному было двадцать четыре года, другому двадцать девять. Оба — рабочие со склада, оба — из деревни, оба в Москве третий год.
Рассказывали они одинаково и путано.
Пошли, потому что велели и дали по десяти рублей. Пришли на Мясницкую, когда громили уже второй час. Поднялись со двора, нашли контору по номеру, стали искать книги — и в разгромленной комнате наткнулись на хозяина, который сидел на полу у стены, избитый, но живой.
И хозяин сказал: «А, это ты, Митрий. Ты у меня в прошлом годе наниматься был».
— И что вы?
Старший заплакал.
— Я ему говорю: молчи, дядя, — сказал он. — А он говорит: я тебя запомнил.
Дальше они свели его в подвал, связали ему руки его же поясом и полчаса сидели рядом, решая.
Полчаса.
Морозов записал это и после, составляя обвинительный акт, вписал отдельной строкой, потому что за два года выучил: в таких делах важно не то, что человека убили, а то, сколько времени у него было, покуда решали.
Штальбергу Морозов сказал двадцатого июля.
Он поехал к нему сам, на квартиру, и говорил час.
Штальберг слушал молча, а под конец спросил то, что спрашивают все:
— И что ему будет?
— Двоим, которые били, — каторга, — сказал Морозов. — Вершинину — тюрьма, года три, если суд сочтёт доказанным подстрекательство к похищению.
— Три года.
— Три года.
Штальберг посидел, глядя в стол.
— Александр Петрович, — сказал он. — Я вам скажу вещь, за которую вы меня, может, осудите. Мне их не жалко. Ни того, ни этих. А знаете, чего мне жалко?
— Чего?
— Что этого нельзя объяснить, — сказал он. — Я, знаете, три недели ходил и думал: как я скажу его дочери? Что его убили в погроме — она поймёт. Что его убили за подряд — тоже поймёт. А вот что его убили за подряд посредством погрома…