Морозов прочёл это и посидел молча.
Октябрь четырнадцатого. Русский каучук. Освобождение от иностранного влияния.
Фирма, созданная через два месяца после начала войны специально под то, что скоро сделается главным доводом в казённых торгах.
— Николай Аполлонович, — сказал он вечером Ярцеву. — Я, кажется, понял, что за дело у меня в руках.
— Говорите.
— У меня не убийство, — сказал Морозов. — У меня подряды.
Ярцев отложил бумаги.
— Излагайте.
И Морозов изложил.
Что в Москве с осени четырнадцатого года учреждено — он проверил по спискам за два дня — не менее девятнадцати новых торговых товариществ с русскими названиями.
Что все девятнадцать берут казённые подряды.
Что главным их доводом на торгах служит не цена, а происхождение: русская фирма против фирмы с немецкой фамилией.
Что при равных ценах интендантство отдаёт русской, и это записано в циркулярах.
— Стало быть, — сказал Ярцев, — им довольно, чтобы конкурент был немцем.
— Им довольно, — сказал Морозов, — чтобы конкурента объявили немцем. А это, Николай Аполлонович, в нынешней Москве стоит недорого.
Он положил на стол записку.
— Двадцать пятого мая некто опустил в ящик на Мясницкой письмо с угрозой, адресованное человеку по фамилии Функ. Двадцать шестого начался погром. Двадцать седьмого контору разгромили, Функа убили в подвале, а из конторы унесли одну-единственную вещь: книгу, в которой записано, во что обходится их поставка.
— И кому это нужно?
— Тому, кто намерен перебить у них подряд, — сказал Морозов. — Ему нужно знать две вещи: их себестоимость и то, что второго компаньона больше нет.
Ярцев слушал и не перебивал.
Морозов, излагая, отметил про себя, что делает это иначе, чем делал бы год назад: он выкладывал сперва проверенное, после спорное, а предположения называл предположениями. Этому его выучил Пересветов — верней, выучили две неудачи, когда начальник, услышав сперва догадку, после уже не верил доказательствам.
— Николай Аполлонович, — сказал он под конец, — я обязан вам сказать, чего у меня нет.
— Скажите.
— У меня нет ни одного доказательства, что кто-нибудь из этих девятнадцати товариществ причастен к погрому. Ни одного. Я даже не утверждаю, что они писали доносы, хотя полагаю, что писали.
— А что вы утверждаете?
— Что порядок торгов создал выгоду, — сказал Морозов. — Государство объявило, что при равных условиях предпочтение отдаётся русской фирме. Это, само по себе, может быть, и разумно. Но из этого следует, что всякому подрядчику стало выгодно, чтобы конкурента сочли немцем. А как этого добиться в нынешней Москве — объяснять никому не надо.
— Александр Петрович, — сказал Ярцев наконец. — Вы понимаете, что вы говорите?
— Понимаю.
— Вы говорите, что кто-то знал о погроме заранее.
— Или устроил его, — сказал Морозов. — И вот это, Николай Аполлонович, я вам говорю прямо, чтобы вы после не сказали, что я вас не предупредил. Я в это не верю.
— Отчего?
— Оттого, что погром такого размера устроить нельзя, — сказал Морозов. — Четыреста семьдесят пять заведений за три дня — это не устраивают. Это накапливается год и прорывается само.