Стало быть, письмо опустили в ящик двадцать пятого мая между двумя и шестью часами.
Морозов взял план и обошёл все ящики, приписанные к этому отделению.
Их было одиннадцать.
Он обошёл их за два дня, и обход этот был из тех, о которых в отчёт не пишут: чиновник следственной части при штабе округа ходил по московским улицам и смотрел, где висят почтовые ящики.
Двое прохожих спросили у него дорогу.
Один городовой посмотрел с подозрением.
На девятом он остановился.
Девятый ящик висел на углу Мясницкой и Милютинского переулка, в трёхстах шагах от конторы Штальберга и Функа.
Морозов постоял перед ним и подумал вещь, которую после записал в тетрадь.
Человек, посылающий анонимную угрозу, обыкновенно опускает её подальше от себя. Так делают все: это первое, что приходит в голову.
А тот, кто опускает её в трёхстах шагах от того места, где сидит адресат, либо очень глуп, либо очень занят.
Или живёт рядом и другого ящика не знает.
Ящик этот Морозов взял под наблюдение — не для дела, а чтобы понять, кто им пользуется.
Три дня подряд агент, выпрошенный у Пересветова, сидел в чайной напротив и записывал.
За три дня к ящику подошло сто девять человек.
Из них восемьдесят с лишним — жильцы окрестных домов и служащие контор с той же улицы.
Морозов посмотрел этот список и отложил: искать в нём было бесполезно, но он оставил его при деле, потому что за два года выучил — список, бесполезный сегодня, через месяц может оказаться единственным.
Через месяц он в него и вернулся.
Июнь между тем шёл, и шёл дурно.
Дела в отделении Морозов вёл по вечерам, как условились с Пересветовым, и вёл их всё хуже: в июне на его столе лежало одиннадцать производств, и по семи из них он не сделал за месяц ничего.
Бекетов, отдавая ему очередную стопку, сказал:
— Александр Петрович, вы себя надорвёте.
— Не надорвусь.
— Надорвётесь, — сказал Аполлинарий Львович. — Вы третий месяц работаете в двух местах и спите четыре часа. Я это вижу по вашим бумагам: у вас в постановлениях появились описки, а прежде их не было.
Морозов посмотрел на него.
За два года это был первый человек, заметивший в нём усталость по формальному признаку — и, что характерно, единственный, кто сказал об этом прямо.
Двадцать четвёртого июня дело сдвинулось, и сдвинулось от книги.
Всё это время Морозов не переставал думать о книге подрядов, и на третьей неделе задал себе вопрос, который следовало задать в первый день.
Зачем её взяли?
Конторская книга подрядов — не деньги и не ценность. Продать её нельзя. Уничтожить сведения о подряде она не поможет: те же сведения лежат в интендантстве, у нотариуса и в банке.
Значит, брали не для того, чтобы уничтожить.
Значит, брали, чтобы прочесть.
Он проверил себя простым способом: спросил у Штальберга, что было бы, если бы книгу просто сожгли.
— Ничего, — сказал тот. — Мы бы восстановили её за неделю по счетам и по копиям.
— То есть уничтожение вам не вредит.
— Нисколько.
— А что вредит?
Штальберг подумал.
— Если её прочтут, — сказал он медленно. — Александр Петрович, у нас там всё: у кого закупаем, почём, в какие сроки. Это, если по-честному, вся наша торговля на четырёх годах.