Формулировки оказались верны все до единой и не объясняли ничего.
В них не было того, что он увидел на Кузнецком во вторник вечером: как хорошо одетая женщина лет тридцати, в шляпке, стоя посреди мостовой, топчет каблуками рассыпанные из аптеки пилюли — методично, ряд за рядом, с лицом человека, делающего нужную работу.
Он не участвовал в наведении порядка — сыскное отделение и следственная часть к этому отношения не имели, порядок наводили полиция, казаки и войска, — но он ходил и смотрел, потому что понимал: через неделю ему всё это придётся расследовать.
И то, что он видел, он записывал по ночам.
Он записал, что громили организованно и неорганизованно одновременно: толпа шла беспорядочно, но всякий раз кто-нибудь называл следующий адрес.
Он записал, что среди громивших было множество женщин, и что женщины несли награбленное домой, а мужчины чаще ломали и жгли.
Он записал, что полиция в первый день бездействовала — не из сочувствия, а оттого, что городовых на квартал приходилось двое, и что приказ о применении силы вышел только в среду вечером.
И он записал то, от чего ему сделалось хуже всего.
В среду, на Мясницкой, он видел, как толпа тащила по мостовой человека — старика лет семидесяти, содержателя аптекарского магазина.
Морозов пошёл туда.
Он отдавал себе отчёт, что делает.
Он был один против сотни; при нём не было ни оружия, ни людей, ни власти — бумага чиновника следственной части в такой толпе не значила ровно ничего. Всякий, кто в те дни выходил вперёд, рисковал оказаться следующим: в среду на Пресне толпа избила городового, попытавшегося остановить погром лавки.
Он посчитал это за две секунды и пошёл.
Не из храбрости — храбрости он за собой не знал и в прежней жизни к геройству не имел склонности. А оттого, что в это мгновение через дорогу от него семидесятилетнего человека тащили по мостовой за ноги, и рядом стояли ещё человек двадцать, которые смотрели.
Он был один, в штатском, без оружия — браунинг Стеши остался в Петербурге, а казённый револьвер лежал в отделении.
Он не стал ни кричать, ни предъявлять бумагу.
Он сделал единственное, что за два года выучил делать в толпе: подошёл вплотную к тем двоим, что тащили, и сказал негромко, не им, а вокруг:
— Городовые с Мясницкой части идут. Двадцать человек. Сейчас будут.
Это была ложь.
Она подействовала: те, что стояли по краям, стали оглядываться, и на несколько секунд толпа перестала быть толпой и сделалась двумя десятками отдельных людей, каждый из которых подумал о себе.
Морозов взял старика под руки и увёл в подворотню.
Он довёл его дворами до Милютинского и сдал в первый попавшийся дом, дав дворнику три рубля.
Старик всю дорогу пытался что-то сказать и не мог: у него была разбита челюсть.
Уже в подворотне он вцепился Морозову в рукав и вытолкнул одно слово, которое тот разобрал:
— Товар…
— Товар пропал, — сказал Морозов. — Бог с ним.
Старик замотал головой и снова: товар.
И только через минуту Морозов понял, что тот говорит не о своём товаре.
Он говорил про склад с медикаментами, стоявший при магазине, — про то, что там карболка и спирт и что если подожгут, займётся весь дом, а во дворе жилые квартиры.