Морозов посмотрел на него.
За полтора года службы вместе Аполлинарий Львович из человека, писавшего на него рапорты, превратился в единственного, кто умел объяснить ему устройство этой империи изнутри.
Следственная часть помещалась на Пречистенке, в реквизированном особняке.
Морозов явился двадцать четвёртого апреля к десяти и просидел в приёмной сорок минут, разглядывая людей.
Публика была смешанная: два жандармских офицера, штабной подполковник, трое штатских чиновников и молодой прапорщик, ходивший из угла в угол.
Принял его полковник Ярцев, Николай Аполлонович, — начальник следственной части: лет пятидесяти, сухой, с седыми висками, с той особой военной вежливостью, которая не предполагает возражений.
— Морозов, — сказал он, прочитав бумагу. — Из московского сыскного. Семь дел, семь обвинительных актов, ни одного возврата от прокурорского надзора.
— Так точно.
— Хорошая цифра, — сказал Ярцев. — Александр Петрович, я вам сразу объясню, зачем вы мне нужны, и объясню откровенно, потому что иначе вы месяц будете гадать.
— Прошу.
Полковник встал и подошёл к карте, висевшей на стене.
— С августа прошлого года у меня в производстве двести восемьдесят дел о шпионстве, — сказал он. — Двести восемьдесят. Из них до суда дошло девять. Из девяти обвинительный приговор вынесен по трём.
Он обернулся.
— Знаете, что это значит?
— Что двести семьдесят одно дело развалилось.
— Что двести семьдесят одно дело не следовало заводить, — сказал Ярцев. — Милостивый государь, у меня половина производств возбуждена по доносам, в которых сказано: сосед мой немецкой фамилии, ночью у него горит свет, и я полагаю, что он подаёт знаки неприятелю. А сосед — часовщик, у него бессонница.
Он вернулся к столу.
— Мне не нужны люди, которые умеют ловить шпионов. Мне нужны люди, которые умеют не находить того, чего нет. Это, как выяснилось за восемь месяцев, дар куда более редкий.
— Николай Аполлонович, а отчего вы этим занимаетесь?
Полковник поднял брови.
— Служба.
— Вы восемь месяцев прекращаете дела и, судя по вашим словам, полагаете, что их не следовало заводить. Служба такого не требует. Служба требует, чтобы дела шли.
Ярцев помолчал.
— У меня сын на фронте, — сказал он. — Прапорщик, девятнадцати лет, с октября. И я вам скажу, что меня в этом всём тревожит.
— Скажите.
— Что мы тут, в тылу, ловим часовщиков, — сказал он. — Мы двести восемьдесят дел завели, полтораста человек продержали под арестом, а германская армия стоит там, где стоит. И у меня иной раз возникает мысль, что вся эта наша ловля не для дела, а для того, чтобы объяснить самим себе, отчего мы отступаем.
Морозов посмотрел на него внимательно.
За два года в этом веке он выучил, что в первую минуту знакомства человек показывает себя таким, каким хочет казаться, и что верить этому нельзя.
Но полковник Ярцев говорил как человек, восемь месяцев разгребавший чужую истерику и уставший от неё до полного равнодушия к тому, как он выглядит.
— Николай Аполлонович. Я обязан вам сказать одну вещь.
— Говорите.
— Я не знаю военной части и не знаю, как ведутся дела о шпионстве. Я уголовный сыщик. Всё, что я умею, — устанавливать, что произошло на самом деле.