Сначала я ждал, что за неудобными шагами, повторениями и ошибками наконец откроется какой-то особый приём. У Марро наверняка имелось движение, которое он ещё не показал: хитрый поворот кисти, удар с неожиданной стороны, что-нибудь достаточно красивое, чтобы объяснить разницу между нами. Я спросил об этом после очередного попадания по предплечью, и наставник без раздражения предложил показать ему движение, на котором основаны мои надежды. Пришлось признаться, что я как раз рассчитывал узнать его от него.
— Ты сегодня три раза сам подставил руку, — сказал Марро. — Мне не понадобилось ничего придумывать. Зачем я стану делать что-то сложное, пока ты так любезен?
— Но ведь ты умеешь больше, чем показываешь мне. Я не прошу сразу всему научить, просто интересно посмотреть, к чему мы идём, — возразил я. Он некоторое время вертел в ладони деревянную планку, потом поднялся и поставил меня на привычное место. Первое движение я узнал, на второе успел ответить, а третье закончилось тем, что моя рука оказалась прижата поперёк груди. Марро держал меня за локоть, его деревяшка упиралась мне под подбородок, и я никак не мог понять, когда именно повернулся к нему боком. Он подождал, пока я перестану дёргаться, отпустил и предложил повторить медленно.
В разобранном виде всё выглядело до обидного понятно. Я сам последовал за его оружием, вытянул руки, позволил подойти ближе и не заметил собственного шага. Марро нигде не торопился, просто каждый раз оказывался там, куда мне было неудобно поворачиваться. Повторить я смог только с его помощью и на человеке, который терпеливо ждал, пока я переставлю ноги; стоило наставнику начать двигаться свободнее, как хитрость рассыпалась у меня в руках.
— Я понял, почему ты пока этого не показывал. Мне казалось, что со стороны должно быть сложнее, а когда делаешь сам, выходит наоборот, — признался я, потирая шею. Марро напомнил, что со стороны я ещё и не устаю. Он предложил на сегодня закончить, а завтра посмотреть, что осталось в голове.
Он никогда не рассказывал, сколько людей убил. Я и сам перестал задавать вопросы, которые ещё несколько недель назад казались естественными рядом с настоящим воином. По старым рубцам на его кистях можно было сочинить целую жизнь, но я уже достаточно видел смерти на этом берегу, чтобы не требовать от чужого прошлого развлечения за ужином. Если Марро хотел что-нибудь вспомнить, я слушал; чаще всего это оказывались истории о плохой еде, скупых нанимателях или дороге, на которой в нужный момент обязательно ломалась ось. Чего я от него не слышал, так это рассказов о любовных похождениях и времяпрепровождении в борделях. Марро оказался на удивление аскетичным и сдержанным человеком, что не могло не подкупать.
В целом из его историй понемногу складывался образ человека, который умеет сердиться, ленится чинить собственную рубаху и терпеть не может остывший жир. Он мог полчаса объяснять мне ошибку в стойке, а потом раздражённо бросить иглу из-за узла в нитке. У него была привычка оставлять кружку возле левой руки, даже если столом служил перевёрнутый ящик, и он всегда выбирал из солонины один и тот же белёсый кусок жилы. Я сперва считал это капризом, но однажды попробовал его разжевать и больше ничего не говорил.