Хорошая погода совершенно не означала удобную жизнь. Солнце успевало раскалить палубу задолго до полудня, под навесом застаивался воздух, а джунгли продолжал пахнуть влажной листвой даже тогда, когда мы неделями ждали дождя. Иногда за деревьями вырастали тучи, гремело так близко, что я уже готовился бегать с вёдрами, но ветер уводил ливень в сторону. Мы стояли возле натянутой парусины и смотрели, как серая полоса закрывает море за мысом. Марро обычно уходил первым; я задерживался ещё немного, словно дождь мог отреагировать на моё недовольство и, поняв ошибочность своего поведения, свернуть к нам.
Однажды он всё же добрался до заводи. Мы наполнили пустые сосуды, промокли до нитки и обнаружили, что старый шов на полотнище пропускает воду ровно там, где её особенно удобно было бы собрать. Я попытался заткнуть прореху пальцами, получил целую струю за ворот и, кажется, выругался громче, чем требовалось для починки. Марро велел перестать изображать пробку и подставить второе ведро. Когда дождь кончился, я уже сидел с иглой над разобранным швом, а он развешивал наши рубахи и время от времени подсказывал, где стягивать ткань сильнее.
— В Мире за такую работу тебе бы ещё и заплатили. Правда, хозяин потом долго спрашивал бы, кто тебя учил, — заметил он, красноречиво рассматривая мои стежки. Я пообещал назвать его имя, если нас найдут, и потребовать прибавки за известного наставника. Буду говорить, что у него учился всему, включая шитьё.
— Тогда сначала выправь вот это место. Не хочу, чтобы меня разыскивали из-за таких швов, — потребовал Марро. Он ткнул пальцем в перекошенный край и уселся рядом помогать. Шил Марро довольно медленно и, протаскивая иглу через плотный сгиб, каждый раз хмурился. Раньше я почему-то ожидал от него лёгкости в любом деле, которое он брался мне показывать. Теперь обнаруживалось, что многое он тоже делал через силу, просто не считал нужным объяснять это вслух.
Парусину мы в итоге стянули, а для второго водосборника достали товарную ткань. Я ещё помнил, как дядя велел не ставить на этот тюк мокрую посуду и считал испорченный край едва ли не личным оскорблением. Когда нож вошёл между тугими перевязями, мне стало неприятно, будто я пользовался его отсутствием, чтобы наконец добраться до запрещённой вещи. Марро заметил мою заминку и положил свободную ладонь на тюк.
— Даронио сам бы его вскрыл, если бы здесь сидел. Вряд ли ему понравилось бы, что мы бережём товар, хотя из-за нехватки воды скоро придётся лезть в лес, — сказал Марро. Я кивнул и дорезал верёвку. Внутри лежало плотное светлое полотно, непривычно чистое среди наших вещей; от него ещё пахло складом, деревом и чем-то сухим, давно забытым на этом берегу. Мы выбрали несколько кусков для работы, а остальное снова завернули. Один отрез я отложил отдельно, чтобы позже сменить Марро подстилку: старая уже лезла нитями, и он без конца поправлял её ночью.
Занятия постепенно стали длиннее, хотя в мечтах я фехтовал гораздо больше, чем наяву. До полудня мы успевали размяться и пройти несколько упражнений, вечером возвращались к тому, что не получилось. В самое жаркое время Марро запрещал мне махать клинком на солнце, и я либо занимался мелкой работой под навесом, либо приставал к нему с вопросами. Иногда он отвечал охотно, иногда советовал посмотреть на собственные руки и подумать, зачем человеку вообще нужны пальцы, если он каждое утро старается оставить их на деревяшке товарища.