К вечеру пятно стало шире. Рядом обозначились ещё два, на другой руке проступило такое же, и ворот рубахи начал раздражать шею. После заката меня затрясло, хотя под навесом стояла привычная духота. Сначала я завернулся в ткань, потом снял её, не выдержав собственного жара, и к ночи уже понимал, что дело совсем не в рыбьем шнуре.
Утром пальцы сгибались плохо. На костяшках натянулась серая корочка, от которой к запястью расходились мелкие неровные пластинки. Проведя ладонью по груди, я нашёл такие же участки под рубахой, а на боку почувствовал трещину, болезненную даже от лёгкого касания. Смотреть было неудобно, поэтому я налил воду в миску, дождался, пока поверхность успокоится, и попробовал разглядеть в ней шею.
Отражение качалось, но увиденного хватило. Возле ключицы кожа покрылась плотными пятнами, между которыми оставались узкие красные полосы. Я подвигал плечом и увидел, как одна пластинка приподнялась, открывая под собой влажное розовое место. Миска опрокинулась, когда я слишком резко отдёрнул руку, и вода ушла между досок прежде, чем удалось подставить что-нибудь снизу.
Несколько минут я сидел, сжимая края рубахи. Хотелось разбудить Марро, показать ему руки и дождаться, пока он хотя бы перестанет молчать. Даже плохой ответ был бы легче, чем необходимость самому решать, что делать с расползающейся по телу серой дрянью. На корабле уже умирали люди с похожими изменениями кожи, и память мальчика охотно возвращала подробности, которых я не просил.
До леса в тот день я бы не дошёл. К счастью, запас воды ещё оставался после недавней вылазки, а ночью прошёл дождь, который удалось частично собрать. Я перенёс питьё к подстилке, проверил, что смогу дотянуться до кружки, и лёг, не раздеваясь до конца. Снимать ткань было больно, лежать на ней тоже, поэтому каждое удобное положение держалось лишь до следующего движения.
Жар то ослабевал, то возвращался. Временами мне казалось, что я слышу шаги на палубе, и я поднимал голову, прежде чем вспоминал, сколько здесь осталось людей. В другие часы просто смотрел на натянутый шов навеса, ожидая, когда перестанет трясти. Есть удавалось мало; в тот день, когда хватило сил дойти со снастью до ближайшей воды, я поймал мелкую рыбину и возился с ней дольше, чем раньше с целым уловом.
Серые пластинки захватили предплечья и часть груди. Двигаться приходилось осторожно, чтобы не разрывать кожу в местах сгиба, но совсем не двигаться тоже не получалось: огонь требовал топлива, вода остывала, солнце заходило за край навеса. Я выполнял каждое дело отдельно, подолгу отдыхая после него, и перестал считать зарубки на доске. Часы оставались на своём месте, только переворачивать их было некому, кроме меня, а мне уже было всё равно, сколько длится полдень.
На пятый или шестой день я проснулся мокрым от пота и впервые смог глубоко вдохнуть без неприятного натяжения кожи на груди. Рубаха прилипла к телу; когда я осторожно оттянул её, на ткани остались серые кусочки. Под ними виднелась тонкая розоватая кожа, чувствительная, но целая. Сначала я боялся трогать дальше, потом обнажил одну руку и долго сгибал пальцы, проверяя, не разойдётся ли всё снова.