Потом корабль наклонился так, что сундук поехал по полу. Я схватился за край койки, сверху загрохотало, а сквозь щель под дверью потекла вода, и меня охватил ужас: если она добралась сюда, значит, мы уже тонем. Каюта то вставала почти дыбом, то проваливалась; я бился плечом о переборку, не успевая понять, куда полетит тело в следующий раз. За дверью кричали, но слова терялись в грохоте.
Дядя вернулся ночью или днём — света всё равно почти не было. Ввалился в каюту вместе с водой, прижался к стене и несколько секунд только дышал, а с брови у него капала кровь. Я спросил, утонем ли мы, и услышал в ответ: «Держись». Раньше Лисаро казалось, что взрослые всегда знают ответ, просто не хотят его говорить детям; Лисаро в ту ночь перестал в это верить.
Один раз ударило так сильно, что я прикусил язык. Послышался треск, совсем не похожий на обычный скрип дерева, по палубе протащило что-то тяжёлое, следом застучал металл. Всё остальное осталось обрывками: черпать воду, пока не сводит руки, не мешать людям у лестницы, держаться за дядин ремень, молиться, хотя я — тот, прежний я — не знал, к какому богу здесь следует обращаться. Пиратов больше никто не обсуждал.
Когда впереди показалась земля, люди плакали и смеялись. Один матрос поцеловал медный кружок у себя на шее, а дядя обнял меня так крепко, что стало больно ушибленному плечу. Я вспомнил это и посмотрел на берег: тот самый песок, тот самый лес, которому они обрадовались.
— О чём думаешь? — спросил Марро, возвращаясь к навесу. Я не заметил, как он поднялся; охранник натягивал рубашку через голову, и на груди ещё блестели капли. Я рассказал, что пытался вспомнить шторм, а потом спросил, сколько нас было на корабле.
— Тридцать два, вместе с нами, — ответил он и устроился на борту. Я повторил число про себя, сравнил с двумя людьми под навесом и отвёл взгляд. Всех вспомнить не получалось, но Марро не стал меня торопить; взял небольшой нож и начал подрезать растрепавшийся конец верёвки, словно ему тоже требовалось занять руки.
— Мы же почти починились, — сказал я, разглядывая сложенные доски. В памяти слышались оживлённые голоса, пахло свежей стружкой. Тогда всем казалось, что достаточно ещё немного поработать, и можно будет уйти с этого берега.
— Почти заделали борт, это разное, — поправил Марро и показал ножом в сторону кормы. — Снизу ещё работать надо, рулём заниматься, мачтой. Плотник умер раньше, чем успел объяснить всё, что собирался делать.
Я вспомнил невысокого человека с перевязанной ладонью, который ел левой рукой и сердился, когда ему предлагали помочь. На мой вопрос Марро ответил, что после руки заболела нога, а потом и всё остальное. Я больше не спрашивал, перебирая воспоминания о первых днях: из трюма вынесли часть груза, подтащили канаты, устроили подпорки и поставили на берегу навес. Корабль уже не набирал воду так быстро, люди могли останавливаться на еду и спать несколько часов подряд, не вскакивая от каждого удара волны. Лисаро подносил инструменты и страшно гордился, когда взрослые забывали прогонять его с дороги.