Но это были не главные проблемы. Главная была — в чистоте. Вернее, в ее полном отсутствии.
После родов нужно было соблюдать гигиену. Но как это сделать в дороге? У нас не было ни тёплой воды, ни полотенец, ни сменного белья. Я чувствовала себя грязной, липкой. Это не только неприятно. Это было опасно. В этом мире, без антибиотиков, любая инфекция могла стать смертельной.
Я думала об этом всю первую ночь в дороге. Мы остановились на опушке леса. Грета уснула сразу. Митька устроился под каретой, завернувшись в старый кожух. А я сидела и смотрела на свой подол, испачканный в дорожной грязи и в крови.
И тут я вспомнила. Вспомнила не из своих знаний, а из знаний Фреи. В ее детстве была старая нянька, которая рассказывала сказки. В одной из них девушка, заблудившаяся в лесу, использовала мох. Мох-сфагнум. Он впитывает влагу, его использовали вместо бинтов. И еще — он обладал чем-то вроде целебных свойств. Не давал заводиться гнили.
Это было дико. Негигиенично по меркам моего старого мира. Но здесь, сейчас, это была единственная идея.
На следующей остановке, когда мы заехали в чащу, чтобы набрать воды из ручья, я осторожно спустилась с кареты. Ноги подкосились, но я удержалась.
— Грета, помоги мне собрать вот этот мох, — сказала я, показывая на мягкие зеленые подушки у корней сосен. — Тот, что светлее и рыхлее.
Грета смотрела на меня как на сумасшедшую.
— Зачем он вам, госпожа?
— Для чистоты, — коротко ответила я. — Собирай.
Мы набрали целую сумку. Мох был мягким, почти шелковистым. Пах лесом и сыростью. Потом, когда мы снова тронулись в путь, я задрала юбки и осторожно приложила пучок мха к телу. Он был холодным и влажным. Неприятно. Но через некоторое время стало легче.
Я объяснила Грете, что так можно ухаживать за собой в дороге. Она слушала, широко раскрыв глаза, потом кивнула.
— Бабушка моя так делала, — сказала она вдруг. — После того как родила. Говорила, мох от лихорадки бережет.
Значит, я угадала. В этом мире так делали. Просто знатная дама вроде Фреи об этом знала только со слов няньки.
Это открытие немного успокоило меня. Значит, я не сошла с ума. Значит, я начинаю понимать правила этого мира.
К концу вторых суток мы подъехали к последней деревне перед Альмиром. Она называлась Долгое. Была чуть больше предыдущей, но такая же бедная. Дым из труб висел низко, будто не хотел покидать это унылое место.
Мы остановились на окраине. У меня в кошельке еще оставались деньги от графа. Их было мало, но хватило бы на самое необходимое.
— Митька, оставайся с лошадьми, — сказала я. — Грета, пойдем со мной. Ребенка возьмем.
Мы вошли в деревню. На нас снова смотрели. Но на этот раз взгляды были не только настороженными. В них читалась жадность. Чужие, с каретой, хоть и потрепанной, — значит, деньги есть.
Я пошла прямо к самой большой избе, у которой висела вывеска с плохо нарисованным ковшом. Похоже, это была и лавка, и кабак.
Внутри пахло дегтем, квасом и немытыми телами. За грубым прилавком стоял толстый мужик с лысой головой и хитрыми глазками.
— Чего надо, барыня? — спросил он, оценивающе оглядев меня.