Он повернулся ко мне. В его жёлтых глазах было что-то новое.
— Знаю, — сказал он просто. – А ты разве ещё не догадалась?
19
Я ждала. Смотрела на его лицо, на жёлтые глаза, на высокие скулы, о которые можно было порезаться.
Ждала, что он объяснит про кота, про мою быстро зажившую ногу, про всё то странное, что творилось вокруг нас с тех пор, как я очнулась в этом мире.
Он молчал.
— И? — не выдержала я.
— Не время. — он задумчиво вытащил кинжал.
Я прищурилась, а Рагнар достал оселок и принялся чиркать по нему ножом.
— А когда будет время? — недовольно пробурчала.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом перевёл глаза на лес, на серое небо, на крышу дома.
— Скоро.
И замолчал.
Я хотела спросить ещё, потребовать ответа, но увидела его лицо. Оно было жёстким, замкнутым. Он не скажет. Не сейчас.
— Ладно, — сказала я, поднимаясь. — Скоро так скоро.
Рагнар остался в поместье.
Он не уехал ни на следующий день, ни через три. Жил в гостевой комнате, ел с нами за одним столом, молчал и смотрел своими жёлтыми глазами на меня, когда я ухаживала за его раной.
Я делала ему перевязки. Каждое утро промывала рану отваром ромашки, меняла повязку, проверяла, нет ли воспаления. Рана заживала на глазах. Через неделю края стянулись, через десять дней я сняла самодельные швы — тонкие нити, которые держали рану.
Рагнар быстро вписался в нашу жизнь. Слишком быстро. Я ловила себя на том, что привыкаю к его молчаливому присутствию, к тяжёлым шагам в гостиной, к запаху дыма и лошадиного пота, который тянулся за ним.
Он смастерил удочку для Митьки — настоящую, из гибкого орешника, с леской из конского волоса и самодельным крючком.
Митька смотрел на это с восторгом, а потом они вдвоём уходили к реке и возвращались с уловом. Митька светился, рассказывал, как Рагнар учил его забрасывать удочку, как нашёл самое рыбное место, как показал, где лучше ставить сети.
Сети я теперь не проверяла. Рагнар делал это сам. Каждое утро, на рассвете, он уходил к реке, а возвращался с полной корзиной. На мои попытки помочь он только хмурился и отмахивался.
— Ты уже помогла однажды, — говорил он. — Сиди дома.
И я сидела. Воспоминания о моём невольном купании вызывали дрожь в груди. Я бы пересилила себя, если бы была необходимость. Но её не было.Я варила еду, стирала, следила за Линой. Грета помогала по хозяйству, Митька таскал дрова. А Рагнар делал всё остальное. Починил забор, который рухнул ещё весной. Залатал крышу в конюшне. Нарубил дров на зиму — столько, что поленница выросла до самого потолка.
Я смотрела на него и не понимала. Зачем он это делает? Кто он? И почему я позволяю ему оставаться?
Однажды вечером мы сидели на крыльце. Лина уже спала, Грета с Митькой ушли в дом. Рагнар сидел на ступеньке, я — на скамье. Он снова что-то точил.
Я уже не обращала внимания на его мечи, ножи, кинжалы и другое оружие. Их было слишком много, чтобы запомнить.
— Рагнар, — сказала я.
— М-м?
— Кто ты?
Он посмотрел на меня. В сумерках его глаза казались совсем тёмными.
— Я уже говорил.
— Ты сказал, что слуга моего мужа. Но ведь это неправда.