– Но почему?! – закричал Йоиль. – Почему?
– Вырастешь – поймешь.
– Но вы же соврали!
– Поэтому я и решил стать следователем-криминологом. Чтобы отдать долг той девушке.
Йоиль сжал кулаки, в упор глядя на Гуго. Какой же он дурак, что доверился этому человеку. Ведь знал же, знал, что такое эти немцы, видел их каждый божий день в этом жутком месте, куда его привезли. Все как один – жестокие лгуны, ненавидящие евреев.
– Подожди меня здесь, – велел Фишер.
Йоиль не заметил, как они добрели до офицерских казарм. Фишер вошел внутрь, а Йоиль остался болтаться на морозе, от которого его голые коленки делались синими. Прыгнул в сугроб и упал. Снег забился под рубашку, щекоча бока, но смеяться не получалось. Из головы не выходило то, что натворил этот Фишер. Перетрусил, скрыл правду о смерти девушки и сам стал сообщником, лишь бы спастись. Ну и как такому верить?
Когда Фишер вернулся, Йоиль вытаращился на его одежду. Теперь на немце был черный кожаный плащ, точь-в-точь как у здешних у эсэсовцев. На руке красная повязка со свастикой, на голове фуражка. Прежнюю одежду он нес под мышкой.
– Ну, где тут у вас прачечная?
Йоиль махнул рукой в сторону десятого блока.
Шли молча. Сейчас Фишер ничем не отличался от прочих нацистов, пусть под черным плащом была не серая форма с орлом, а пиджак и галстук. Он вызывал тот же страх и такую же злость. Теперь у Йоиля и мысли не возникло подать ему руку.
– Евреи не празднуют Рождество, да? – спросил Фишер на полдороге.
Он прикурил сигарету от стальной зажигалки с орлом, сидящим на свастике.
– Нет, – покачал головой Йоиль.
Вспомнились зимние вечера, когда мама растапливала камин, а папа зажигал девять свечей на ханукии, по одной в день.
– У нас есть похожий. Ханука, праздник света.
На последнюю Хануку родители подарили ему четырехгранный волчок-дрейдл и денежки за то, что он учил Тору. Теперь эти воспоминания казалось далекими и неуловимыми. Так, немного света в холоде Аушвица.
– На следующий год ты будешь праздновать Хануку со своими родителями, – подбодрил его Фишер.
Йоиль понял, что немец сам в это не верит. Глаза у того были блестящими и грустными. Еще одна ложь.
В скорбном молчании они вошли в прачечную и сразу же погрузились в горячий пар дезинфекционных машин. Пахло мылом и щелоком, совсем как дома, когда мама стирала простыни и полотенца. Фишер положил одежду на деревянный стол и спросил у заключенной-полячки, когда можно будет забрать. Йоиль принялся разглядывать корыта, натянутые веревки, на которых сушилась выстиранная форма, гладильные катки, похожие на железных чудовищ, и вешалки с уже выстиранными и высушенными кителями. На каждом воротнике – бирка, приколотая булавкой. Он пробежал глазами по знакомым именам.
– Чем ты там занимаешься? – спросил сзади голос Фишера.
– Это форма доктора Брауна.
Йоиль показал на серый китель, расшитый всякими жутковатыми эмблемами. Рядом висела форма дяди Менгеле. Эту-то он знал как свои пять пальцев, вплоть до мельчайших деталей вышивки на петлицах.
– Эта – доктора Клауберга, а эта – Фогта.