– Вы хотели сохранить хладнокровие до конца, но перед глазами встало лицо Бастиана. Тогда вы ударили Брауна со всей силы, оглушив того. След, оставшийся на лбу, – от вашего кольца с черепом, но это я понял далеко не сразу. Прежде чем он успел закричать, вы схватили его за шею и прижали к себе. Царапины на шее Брауна – следы ваших знаков отличия на мундире, а запах – вашего одеколона.
Так эти двое стояли минуту-другую. Гуго видел их как наяву. Браун был без сознания, скорее всего бессильно висел в руках Фогта. Тому пришлось раскрыть ему рот, засунуть ампулу, придержать и надавить на подбородок. Ампула треснула, осколок порезал Фогту палец, заставив ругнуться. Ранка, которую видел Гуго, была вовсе не следствием злющего польского мороза.
– Кровь капнула на пол, вы в горячке этого не заметили. – Гуго смотрел на покачивающийся ствол пистолета. – Как не нашли и оброненной подвески. Она залетела под елку. А ведь нужно было еще о многом позаботиться! Вытащить изо рта Брауна осколки, запихнуть ему в горло кусочек яблока. На следующий день вы велели уборщикам вылизать кабинет до блеска. Они ничего не нашли, но главное было сделано. Вы исполнили обещание, данное жене в записке, так и не сгоревшей до конца: Браун умер, и призраки прошлого успокоились.
– Впечатляет. Ждете оваций? – Оберштурмфюрер шагнул вперед, и ледяной ствол пистолета уперся в горячий лоб Гуго. – На колени.
Тот подчинился, неуклюже согнув больную ногу. От холода его трясло, пар от дыхания поднимался густыми клубами, и метель рвала его в клочки.
– Что же, настал мой черед говорить, – продолжил Фогт, обойдя Гуго и приставив пистолет ему к затылку. – Так оно и было, Сигизмунд Браун не помнил ни лица моего сына, ни его имени. Он убил столько невинных созданий, что в его памяти они не задерживались.
– Так и есть. – Слабый голос Аниты уносил ветер. – Когда Менгеле показал мне этого мальчика-еврея, я едва не умерла на месте. Вылитый Бастиан.
Она стояла неподвижно под снегом и сама казалась призраком, пришелицей из далекого иного мира, наблюдающей за ними.
– Когда Хоффман рассказал мне, как именно умер мой сын, я вступил в СС. Мы с Бертом друзья детства. Он нашел меня, чтобы я узнал правду.
– Вы вступили в СС с намерением убить Брауна?
– Нет, – ответил Фогт; пистолет дрогнул, но сразу же вновь крепко прижался к затылку Гуго. – Я не собирался убивать Брауна. Хотел просто посмотреть ему в лицо и понять, правду ли говорит Берт, приезжая домой в отпуск, или нет. Его рассказы в голове не укладывались. Это была не моя Германия. Я уже не мог отвернуться, как было с расовыми законами и погромами. Мы сопротивляемся. Тайно помогаем заключенным, облегчаем их страдания, кому-то продлеваем жизнь хоть на несколько месяцев. Это мой долг перед Бастианом.
Гуго закрыл глаза. Боль этого человека ранила, точно острый нож, вскрывая нарывы на его собственной совести.
– Мне пришлось изо дня в день терпеть присутствие Брауна, – с ненавистью добавил Фогт. – Ходить на его чертовы вечеринки, выслушивать омерзительные байки об Ирзее и разглагольствования о расах. Как-то раз он заявил, что каждый инвалид обходится государству в шестьдесят тысяч рейхсмарок в год, и добавил, что быть здоровым – наш моральный долг перед нацией. Для него мой сын был всего-навсего бессмысленной тратой денег. С каждым днем я ненавидел его все больше, Анита мучилась. Я совершил ошибку. Думал, что после смерти Брауна нам с ней станет легче, а вместо этого я поставил под угрозу дело Сопротивления. – Фогт зло взмахнул кулаком, и пистолет до боли вдавился Гуго в затылок. – Непоправимая ошибка.