Прямо как моя треклятая болезнь, подумал Гуго.
Он влез внутрь, шофер завел мотор, «лоханка» взревела и тронулась с места. Они ехали по обледенелой дороге, оставив позади мрачные бараки и ворота с назидательной надписью. Злая насмешка – вот что такое эта надпись в действительности. Фогт смотрел только вперед, сжатые челюсти выдавали нервозность. Интересно, есть ли у него семья? Скучает ли он по родным в эти праздничные дни? Сам Гуго постоянно думал об отце, сидящем дома в одиночестве под вой сирен.
– Говорят, вы участвовали в поимке Отто Хампеля и Элизы Лемме? – спросил вдруг Фогт, когда Гуго уже смирился с его молчанием и приготовился всю дорогу пялиться на заснеженные польские поля.
– Участвовал.
Честно говоря, об этом деле он предпочел бы забыть. Ничего, кроме стыда, оно теперь не вызывало.
– Я составил психологический портрет разыскиваемого. Мужчина среднего достатка, страдающий от потери родственника на французском фронте, и так далее…
– Человек разбросал по Берлину двести шестьдесят семь открыток, призывающих к борьбе с фюрером. Это не шутки.
– Двести восемьдесят пять, – машинально поправил Гуго. – Восемнадцать открыток так и не были переданы в полицию[7] .
– Итого восемнадцать бунтовщиков. – Фогт застегнул расстегнувшуюся на плаще пуговицу. – Уже знаете новости с русского фронта?
– Я не слушал сегодня радио. Да и вообще в последние дни.
– Красная армия внезапно перешла в наступление. – Фогт зло скривился. – Рождественский подарок от Сталина. Тринадцатый и четырнадцатый корпуса разгромлены. Подумать только, а ведь все начиналось здесь…
Оберштурмфюрер постучал пальцем по заиндевевшему стеклу, прижал к нему ладонь. Получился своеобразный иллюминатор, за которым мелькал выбеленный снегом лес.
– Молниеносная война, яростная и победоносная. М-да. Вместо этого мы оказались втянуты в войну на истощение.
– Жаль солдат на фронте, – вздохнул Гуго.
Фогт повернулся к нему и произнес с горькой улыбкой, отнюдь не разрядившей атмосферу:
– Ладно, не будем о войне. Расскажите лучше, как продвигается расследование.
– Положа руку на сердце, медленно. – Гуго глянул сквозь ветровое стекло; на горизонте собирались тучи. – Сегодня я рассчитываю побеседовать со всеми близкими коллегами доктора. Люди не любят, когда их допрашивают, знаете ли.
– Знаю.
– Так что праздник мне в помощь. Напряжение спадет, народу захочется поболтать. Глядишь, и забудут, что перед ними следователь. Не хватает только Хоффмана, но я надеюсь поговорить с ним на днях. Если, конечно, его не забьют до полусмерти.
– Мне обещали, что заключенного больше пальцем не тронут. Я послал к нему медсестру. Этот его бронхит, чего доброго, может перерасти во что-нибудь посерьезнее.
– У него бронхит?
– Уже две недели. Но наш Берт трудяга и запустил болезнь.
– Думаю, сейчас бронхит – наименьшая из его проблем.
– Это точно.
Гуго задумался о записке Брауна. Доктор никак не мог написать ее после того, как проглотил цианид, – яд действует слишком быстро. Значит, он каким-то образом догадался, что его хотят убить, и написал записку, проявив чудеса хитроумия на пороге смерти. Убийца вырвал верхний листок из блокнота, но не подумал о нижнем. Вероятно, слишком нервничал. Впрочем, записка выглядела вполне невинно и не могла вызвать особых опасений.