– Не говорите ребенку, – напомнил Фогт.
– Разумеется.
Гуго отвернулся. Впереди показалось шале Солахютте. Деревянное здание на горе над озером, окруженное сказочно заснеженными деревьями. Солнечный свет золотил мостки и террасу, выходившую на сияющее ледяное озеро. Гуго разглядел укутанных в одеяла женщин и детей в шезлонгах. В руках они держали дымящиеся чашки. И улыбались. Гуго пришел в бешенство.
Даже в аду празднуют Рождество.
20
Мехи аккордеона сжимались и растягивались, наигрывая рождественскую песенку. Слова Гуго давно позабыл. Их ему напомнили дети. Они вскочили с шезлонгов и, рука в руке, окружили игравшего офицера.
– Ах, елочка! Ах, елочка! Ты так себе верна! Зимой и летом зелена, красива и стройна!
Гуго не сумел улыбнуться.
В дальнем конце террасы возвышалась величественная, неправдоподобно зеленая ель. Запах хвои мешался с ароматом имбирно-коричного печенья. Свечи еще не зажигали. Все было очень мило. И никакого пепла.
– А-а, вот и наш знаменитый детектив!
Голос Либехеншеля, показавшегося на террасе, застал Гуго на лестнице. В зубах у пучеглазого коменданта дымилась сигара, напомаженные волосы были зачесаны набок. Рядом стояли Менгеле, Клауберг и незнакомый Гуго мужчина, элегантно одетый, среднего роста, с едва наметившимися залысинами и приятным, моложавым лицом.
Гуго взобрался на террасу и направился к ним, поглядывая, как бы его не сбили с ног дети, бегавшие туда-сюда. На мостках, вдававшихся в озеро, группа эсэсовцев с женщинами из вспомогательных отрядов пели хором; щеки у них разрумянились от мороза и смеха. Гуго на секунду показалось, что и вонь горелого мяса, и рассказ Фогта ему просто приснились.
– Хайль Гитлер! – вяло поприветствовал он коменданта и остальных.
– Хайль! – весело ответил Либехеншель и подал ему бокал. – «Дом Периньон» двадцать первого года, хотя в продажу он поступил только в тридцать шестом. Огромная редкость по нынешним временам.
– Спасибо.
Гуго пригубил шампанское и едва не прослезился, когда пузырьки защипали нёбо. Хотелось выплакаться вволю, как в детстве. Слезы точно упорно искали любой предлог, чтобы излить боль, скопившуюся в душе.
– Позвольте представить вам Эдуарда Виртса. – Комендант показал на моложавого человека. – Он тоже врач из Аушвица.
– Рад знакомству, – сказал Гуго.
– И я, – ответил Виртс. – Герр Либехеншель поет вам такие дифирамбы…
Широколобый, ясноглазый. Прямой нос придавал ему вид человека, заслуживающего доверия. Впрочем, Гуго давно научился не доверять внешности.
– Герр Либехеншель мне льстит, – смущенно отшутился он.
– Есть подвижки в расследовании? – дерзко встрял в разговор Клауберг. – Дифирамбы дифирамбами, но дело-то, похоже, с места не двигается. А ведь считается, что преступления должны раскрываться максимум за три дня, нет?
Гинеколог говорил, не вынимая сигары изо рта, отчего его слова звучали особенно бестактно.
– Расследование идет своим чередом. – Гуго отпил глоток, скрывая раздражение.
Шампанское было идеально охлаждено. Вкус сильный, но неопределенный. Так пытаешься и не можешь различить нотки дорогого одеколона. Например, того, которым пахло от тела Брауна. Гуго вздохнул и оценивающе посмотрел на Клауберга. Если они с покойным приятельствовали, этот наглый типус должен многое знать.