– Это тут все в один голос говорят.
Гуго отпил вина и отошел в угол, подальше от беготни. В обеденном зале какая-то заключенная играла на рояле. Ее тонкие пальцы порхали над клавишами. Слишком тонкие. Однако это не мешало ей наполнять комнату музыкой, проникновенной и страстной, словно медленный, но неукротимый прилив.
– Может, потанцуем? – предложила Бетси.
Гуго ошеломленно посмотрел на нее. Когда-то он был завзятым танцором. Сейчас при одной мысли о танцах у него портилось настроение.
– Извините, я очень устал. Нога болит.
– Понимаю, – вздохнула медсестра.
Действие эукодала закончилось. Еще не наступил полдень, а Гуго уже чувствовал себя разбитым. Усталость, точно ненасытный червь, рыла в теле норы, и изгнать ее было уже невозможно. Гуго жил в предвкушении того дня, когда болезнь на время ретируется, забрав с собой боль, и уступит место ремиссии. Останется только онемевшая нога, постоянно напоминавшая о том, что недуг никуда не делся, сколько бы ремиссий он ни пережил. Прилив Ваттового моря, места детской радости, однажды вошел в его жизнь и остался навсегда.
– Так мы собираемся поговорить о Брауне? – Бетси потрясла его за плечо.
– Конечно. – Гуго облизал губы. – До какого часа он работал в день смерти?
– До заката. – Бетси устроилась на мягком диванчике, закинула ногу на ногу. – Часов до четырех. Потом пошел в офицерскую столовую, а я ужинала в блоке.
– С Бетанией Ассулин?
– О боже, герр Фишер! – Бетси картинно поднесла руку к губам, накрашенным красной помадой. – За кого вы меня принимаете? Она же еврейка!
– Ох, простите, я пока не запомнил всех по именам, – извинился Гуго – Значит, с Адель Краузе?
– С Адель? Еще чего! Одна я ужинала.
– Осмунда Беккера не было?
– Нет, он редко снисходит до нас.
– А Берта Хоффмана?
– Берт в это время работал на опытной станции в Биркенау.
– Расскажите мне о нем и об Адель.
– Я не в ладу с обоими, если вы это хотите знать, – без обиняков сказала Бетси. – Оба работали на Брауна еще в Ирзее. Когда доктор перебрался в Аушвиц, он притащил с собой и собственную рабочую группу. Мне нелегко было к ним привыкнуть. В такой тесный кружок вписаться сложно, вечно чувствуешь себя последней спицей в колеснице, и все тебя обходят на поворотах.
Гуго внимательно смотрел на Бетси. Интересно, не по этой ли причине она затеяла интрижку с Брауном? Чтобы войти в круг избранных и занять теплое местечко?
– Осмунд, кстати, тоже такого мнения. Он точно знал, что я чувствовала. Все равно что пытаться влиться в семью, где все друг друга знают как облупленных.
– Вам известно, где в тот вечер ужинал Беккер?
– Нет.
– Кстати, что он собой представляет?
– Толковый парень. Далеко пойдет.
– А Краузе?
– Адель… – Бетси сморщила носик. – Браун чересчур ей потакал.
– Что вы имеете в виду?
– Адель чужая в лагере, как я была чужой в их группе. Она не готова к Аушвицу. Сигизмунд, похоже, наплел ей с три короба. Нянчится с нашими «кроликами». А Сигизмунд закрывал на это глаза и ни разу не подал на нее рапорт. Может, какую вину за собой чувствовал? Я называю ее «жидовской заступницей», она злится. – Бетси хихикнула.