Кулаки у Гуго сжались. На сердце лег новый, огромный, тяжеленный камень.
– И все же каким образом Браун вас заставлял?
– Говорил, что иначе отправит меня в Биркенау.
Взгляд Бетании уперся в потолок; она попросила еще попить. Ее голова за считаные дни превратилась в череп, едва обтянутый тонкой, пятнистой кожей. Дальнейшее Бетания рассказывала с закрытыми глазами из страха опять увидеть образы прошлого или встретиться с чьим-то осуждающим взглядом.
Как-то вечером Браун попросил Бетанию задержаться в прозекторской. Они остались вдвоем, и она испугалась. Заметив ее страх, Браун рассмеялся и преградил ей дорогу, будто она могла куда-то убежать. Бетания давно замечала его взгляды – смесь желания и отвращения. Как же! Еврейка, низшее существо, ошибка природы, однако он ее хотел. Он так ей и сказал, прижимая лицом к холодному кафелю анатомического стола и задирая юбку.
Бетания всхлипнула, она заметно устала.
– Мне очень жаль, – смущенно пробормотал Гуго. – И вы возненавидели Брауна?
– Я ненавижу всех врачей Аушвица до единого, – прошипела Бетания. – Всех немцев вроде вас.
Гутман вздрогнул, метнул взгляд на Гуго. Даже медсестра развернулась к ним, медленно, как пароход. Оба они испугались его гнева. Зря, конечно. Не мог он разозлиться после всего увиденного и услышанного. Германия погрязла в смертных грехах, в которых когда-нибудь ей предстоит покаяться, а ему, Гуго, следовало бы прямо сейчас попросить прощения у этой замученной и униженной женщины.
– До депортации вы работали медсестрой?
– Врачом, – уточнила Бетания со слабой улыбкой и впервые за весь разговор посмотрела Гуго в глаза. – Врачом-педиатром. Книги писала. Учила немецкий и итальянский. Скажи мне кто раньше, до какого варварства вы опуститесь, не поверила бы.
Гуго промолчал. Лицо Бетании исказила гримаса страдания. Она приподнялась, держась за живот. Гуго вспомнил капельку крови, стекавшую у нее по ноге в тот вечер, когда он впервые ее увидел.
– Знаете, в чем клянутся выпускники, становясь врачами? – прошелестела она. – «В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами… Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена, преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому…»[12] – Собрав все оставшиеся силы, Бетания приподнялась на локтях. – Как вы считаете, эти врачи сдержали свою клятву? Они вообще врачи? Они люди?
Гуго облизал губы. Ответить было нечего. Ему хотелось взять ее на руки и унести из лагеря в заснеженные польские просторы, подальше от всего этого ужаса. Положить на мягкое пушистое покрывало, показать, как прекрасен мир, и гладить, гладить по голове до самой смерти, под медленным невесомым снегом.
Но ничего этого он не мог.
Не время поддаваться состраданию и терзаться от боли. Время думать. Если Бетания говорит правду, Браун шантажировал ее, чтобы принудить к интимной близости. Значит, она не ему признавалась в запретной любви, расплата за которую – смерть. Тогда кому?