Спустя час изнурительного, нечеловеческого марш-броска сквозь непреодолимую водяную стену, в густом мраке наконец проступил исполинский, зловещий силуэт. Заброшенная гидрографическая метеостанция семидесятых годов постройки возвышалась на самом краю мыса, словно мертвый гранитный маяк на краю обитаемого мира. Это была массивная, сужающаяся кверху круглая башня из потемневшего от десятилетий сырости монолитного железобетона, яркий памятник сурового советского брутализма. Редкие куски облупившейся краски свисали со стен серыми, мертвыми струпьями. Все немногочисленные окна на верхних ярусах были давным-давно выбиты вандалами, зияя черными бездонными провалами в равнодушное ночное небо. На самой вершине бетонного купола, чудом уцелевший в бесконечных штормовых ветрах, истерично, с режущим слух металлическим скрежетом вращался ржавый флюгер-анемометр. Этот тоскливый, ритмичный скрип старого металла пробивался даже сквозь рев бушующего залива, придавая этому проклятому месту атмосферу абсолютной, потусторонней заброшенности. Здание выглядело насквозь мертвым, выпотрошенным неумолимым временем и солеными ветрами.
Они подошли к глухому, поросшему склизким лишайником основанию башни. Вход на первый технический ярус представлял собой зияющую темную дыру. Толстая железная дверь, насквозь изъеденная многолетней коррозией, была сорвана недавним штормом с мощных петель и теперь валялась рядом в глубокой луже, наполовину занесенная мокрым песком и намытым с залива мусором. Гранин тяжело переступил через высокий бетонный порог, и Кисляк немедленно скользнул внутрь следом, спасаясь от ледяного шквала.
В утробе старой метеостанции оказалось еще мрачнее, чем снаружи. Здесь гулял густой, завывающий на разные голоса сквозняк, превращая круглую шахту башни в гигантскую аэродинамическую трубу. В нос немедленно ударил спертый, бесконечно тяжелый запах слежавшегося мышиного помета, гниющей промасленной древесины, осыпающейся сырой штукатурки и горькой морской соли, намертво въевшейся в сами бетонные поры. Темнота здесь была густой, почти осязаемой, она давила на барабанные перепонки и сковывала дыхание. Майор вытащил из глубокого кармана мощный тактический фонарь и с силой щелкнул тугой резиновой кнопкой. Кисляк сделал то же самое, его руки слегка подрагивали от пережитого холода и адреналина.
Два резких, концентрированных пучка ослепительно белого света мгновенно прорезали непроглядный мрак первого этажа. Они суетливо скользнули по кучам слежавшегося мусора, брошенным гнилым доскам и заржавевшим трубам отопления, выхватывая из темноты облупившиеся стены, пока не уперлись в самый центр этого застывшего во времени холодного помещения. Лучи фонарей скользнули по иззубренным, покрытым скользким белесым мхом бетонным ступеням винтовой лестницы, ведущей глубоко наверх, прямо в аппаратный зал.
Ступени винтовой лестницы, отлитые из грубого бетона, казались бесконечными. Гранин поднимался медленно, тяжело перенося вес тела с ноги на ногу, жестко опираясь левой рукой о шершавую стену шахты, а правой намертво сжимая монтировку. Каждый шаг отдавался в сломанных ребрах тупой болью, от которой темнело в глазах и перехватывало дыхание. Кисляк дышал ему в спину, стараясь ступать след в след. За воем ураганного ветра в бетонной трубе они не услышали бы даже выстрел. Свет фонарей выхватывал из мрака торчащую из ступеней ржавую арматуру и косматые плети многолетней паутины.