Один из них пока ещё не знал всего, что ждёт его в Чернигове.
Я покосился на Аню.
Она поймала взгляд и едва заметно улыбнулась.
— Не сейчас, — шепнула она.
— Не сейчас.
Суворов ехал чуть в стороне и, кажется, мог бы выдержать марш без сна, еды и лошади. На нём был простой походный мундир, без лишнего блеска. Он постоянно смотрел по сторонам: на строй, на темп, на обоз, на людей у дороги.
— Александр Васильевич, вы вообще устаёте?
— Государь, устают те, кто идёт без дела.
— Тогда вам не повезло. Дела у нас много.
— Вот и хорошо.
Первые дни дорога была тяжёлой.
Петербургские земли встретили нас талой водой, холодным ветром и грязью, в которой колёса обозов вязли с достойным уважения упорством. Приходилось ставить людей к повозкам, менять лошадей, укреплять настилы у мостков, обходить особенно плохие участки.
Суворов не ругался. Почти.
Он просто смотрел на очередную увязшую телегу так, что возница сам начинал работать вдвое быстрее.
Деревни тянулись вдоль дороги — бедные, деревянные, ещё серые после зимы. Люди выходили к проходящим полкам и долго смотрели. Старики крестились. Дети бежали за конницей, пока их не отгоняли матери. Женщины выносили солдатам хлеб, яйца, иногда молоко.
Мы платили за всё.
Не обещали заплатить потом.
Не записывали в тетрадь до следующего приказа.
Платили сразу.
И я видел, как меняются лица людей, когда им протягивали не приказ, а монету.
Иногда крестьяне не верили. Стояли, смотрели на серебро, потом на солдат, потом снова на серебро.
— Берите, — говорил кто-нибудь из офицеров. — Государев приказ.
И они брали.
Не все улыбались.
Но многие начинали смотреть вслед армии иначе.
Я каждый раз видел одно и то же.
Люди смотрели не на мундиры.
На меня.
Молодой император в седле, без золотой кареты, без десятка церемоний, без стены камергеров и слуг, отделявших его от любой настоящей дороги.
Это значило больше, чем я хотел признавать.
Иногда Аня уезжала в обозы — к раненым, простуженным, к женщинам, ехавшим с частью молодых родов. Иногда возвращалась злая.
— У третьей роты сапоги плохие.
— Уже сказал Демидову.
— У обозных мальчишек нет тёплых рукавиц.
— Уже сказал Фросе.
— Один поручик решил, что может взять у крестьянина овёс без платы.
— Где он?
— Суворов с ним уже разговаривает.
Я помолчал.
— Тогда ему сочувствую.
— И правильно.
На следующий день поручик ехал в самом хвосте колонны, без права командовать людьми и с выражением лица человека, который внезапно понял: императорские слова о порядке не были красивой речью для плаца.
По вечерам армия растягивалась у деревень и постоялых дворов. Горели костры. Над котлами поднимался густой пар. Пахло мокрой шерстью, конским потом, дымом, кашей, кожей, железом и весенней землёй.
Солдаты пели.
Кто-то протяжно, тоскливо — о доме, матери, невесте, реке у родной деревни.
Казаки подхватывали свои песни.
Татары смеялись над тем, что гвардейцы не умеют нормально сидеть в седле.
Гвардейцы отвечали, что зато умеют ходить строем там, где лошадь провалится по брюхо.
Иногда возникали споры.
Иногда — драки.