Сначала показались тёмные линии леса.
Потом холмы.
Потом древние стены, белые храмы, крыши, дым над домами.
Город стоял спокойно, почти неподвижно, но в этой неподвижности чувствовалось ожидание.
Мы пришли.
Переход длиной почти в месяц остался за спиной.
Люди изменились.
Гвардейцы перестали смотреть на конных союзников как на странную прихоть императора. Казаки привыкли к строю и уже сами ворчали на тех, кто выбивался из порядка. Северяне научились понимать татарские шутки — хотя не всегда признавались, что им смешно. Черкесы перестали спорить с артиллеристами по каждому поводу.
Почти перестали.
Молодые рода уже не просто ехали рядом.
Они становились кругом.
Борис успел увидеть, каково это — отвечать не только за себя. Ефрем стал ещё тише, но люди слушали его без приказа. Георгий научился не бросаться вперёд первым при каждом тревожном крике. Николай Черкасский наконец понял, что терпение иногда требует больше храбрости, чем сабля.
Аня была рядом со мной — усталая, немного бледная после долгой дороги, но упрямо сидевшая в седле.
Я уже дважды предлагал ей отдохнуть в закрытой карете.
Она дважды посмотрела на меня так, что третий раз я не предлагал.
Новгородцы не отставали.
Родька ехал впереди своей малой группы и смотрел на город так, словно уже прикидывал все крыши, ворота, дворы и тёмные переулки.
Волки и волчицы держались рядом.
Суворов был на месте.
Войско входило в Чернигов ровно, без суеты, под знамёнами. Передовые дозоры уже прошли улицы, проверили ворота, площади, подходы к главным зданиям. Офицеры держали людей в руках, но не давили на них лишним криком.
Нам не нужно было показывать страх.
Нам нужно было показывать порядок.
Люди у дороги молчали.
Кто-то держал ребёнка на руках.
Кто-то стоял на крыльце, не снимая шапки.
Кто-то смотрел недоверчиво.
Потом из толпы крикнули:
— Государь приехал!
И словно прорвало плотину.
Зазвонили колокола.
Зашумела толпа.
Кто-то плакал. Кто-то махал шапкой. Кто-то просто смотрел, не веря, что император действительно здесь — не в портрете, не в далёком Петербурге, не в рассказах чиновников.
В седле.
Среди солдат.
Среди своих.
Я поднял руку.
Город отвечал шумом.
Древний Чернигов просыпался.
_____________________________________________________________________________________________
Чернигов был древнее почти всего, что я видел в этой жизни.
Он стоял над Десной тихо, величаво, словно не пытался никому ничего доказывать. Старые соборы поднимались над зеленью холмов. Белые стены, тёмные купола, тяжёлый звон колоколов. Здесь сама земля помнила князей, дружины, междоусобицы, татарский огонь, литовских правителей, польских воевод, казацкие походы.
Город был не просто старым.
Он был упрямо живым.
На площади собрались местные дворяне, духовенство, купцы, ремесленники. Отдельно стояли казаки: не в строю, но плечом к плечу, с оружием, с тем особым выражением лиц, когда человек ещё не решил, друг ты ему или будущая проблема.
Перед ними — князь Михаил Никитич Волконский.
Высокий, сухой, темноволосый, с седой прядью у виска. Потомок древнего рода, который вёл себя спокойно, но в его взгляде не было покорности. И это мне понравилось.