— Я стараюсь, — невозмутимо ответил Ефрем.
В комнате собрались почти все наши.
Молодые главы, наследники, дети великих фамилий — четырнадцать родов, которые ещё недавно смотрели друг на друга с привычной дворянской настороженностью. Каждый был воспитан так, чтобы помнить: его семья старше, богаче, знатнее или хотя бы упрямее соседской.
Но за последние недели многое успело измениться.
На нас охотились.
Нас пытались использовать.
Нас пытались стравить между собой, заставить выбирать сторону, пока мы ещё сами не поняли, что именно происходит вокруг трона, двора и старых фамилий Империи.
И потому между собой мы как-то незаметно начали звать друг друга волками.
Наверное, потому, что каждый понял очень простую вещь.
Поодиночке нас съедят.
Вместе — ещё посмотрим, кто кого.
Анна сидела у камина, подтянув ноги на край кресла. Рыжие волосы были собраны в косу, но несколько прядей выбились и светились в полумраке, будто в комнате горело сразу два огня — в камине и у неё на голове.
На ней был тёмный мужской камзол, подогнанный по фигуре, высокие сапоги и лёгкая кираса, скрытая под одеждой. На поясе — пистолет, нож и тонкий клинок. Не парадный наряд. Не одежда девушки, которую собираются оставить во дворце и велеть ждать новостей.
Она поймала мой взгляд.
— Даже не начинай, — сказала Аня раньше, чем я успел открыть рот. — Я иду.
— Ань…
— Дан. Нет.
Она поднялась и подошла ближе.
— Тебя уже пытались убить. Не раз. Мы идём в дом, где сидят люди, связанные с этим покушением. Я тебе жена, а не мебель, которую оставляют в комнате, когда начинается важное.
— И не просто жена, — негромко добавила Мария Шереметева. — А ещё человек, который стреляет лучше половины присутствующих.
— Половины? — тут же возмутился Борис.
Мария повернула к нему голову и невинно улыбнулась.
— Той половины, которая громче всех возмущается.
Борис открыл рот, приготовившись защищать честь семьи, рода, гвардии и, вероятно, всего мужского населения империи.
Потом подумал.
И закрыл.
Умнеет.
Медленно, но верно.
Я перевёл взгляд на старших.
Пётр Борисович Шереметев сидел в глубоком кресле у дальнего конца стола. Обе ладони лежали на набалдашнике тяжёлой трости. Лицо у него было спокойное, но я уже успел понять: хуже всего не когда он злится, а когда он становится вот таким — тихим, тяжёлым и очень внимательным.
Рядом с ним стояли Василий Долгоруков и старший Юсупов.
Три человека, каждый из которых видел службу, дворцовые интриги, кровь, войну и предательство. Они не перебивали нас, не пытались командовать заранее, не читали длинных наставлений.
Просто смотрели.
Слишком внимательно.
Наконец Шереметев заговорил:
— Это не прогулка.
— Мы понимаем, — ответил я.
Он покачал головой.
— Нет, Данила. Вы понимаете, что это опасно. Это разные вещи. Опасность можно представить. О ней можно поговорить за столом, держа в руках карту и чашку чая. А настоящая работа начинается тогда, когда перед вами окажется человек с ножом. Когда он попытается вас зарезать. Когда вы поймёте, что нельзя просто отвернуться, потому что за вашей спиной стоят другие.