— У нас всегда будет время, — прошептал я.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она подняла лицо.
И дальше слова стали уже не нужны.
За окнами шумел Петербург. Жил своей тревожной, большой, опасной жизнью. Где-то решались судьбы армий. Где-то писались письма. Где-то люди уже готовили заговоры, ещё не зная, что история начала уходить у них из рук.
А здесь, в тёплой комнате, рядом с моей рыжей мечтой, я впервые за долгое время позволил себе не быть ни демиургом, ни аватаром, ни будущим строителем Империи.
Просто быть Данилом.
Мужем.
Человеком, который наконец-то был дома.
Глава 6. Учиться, учиться и еще раз учиться
17 сентября 1761 года
Санкт-Петербург
Дворец Шереметевых
Сентябрь в Петербурге умел обманывать.
С утра над Невой стояло такое чистое, светлое небо, что казалось — лето просто задержалось на несколько дней из уважения к столице. Но к полудню с залива уже тянуло холодом, вода становилась тяжёлой, серой, а ветер ходил по улицам, как незваный ревизор: заглядывал под воротники, швырял в лицо листья и проверял, кто тут слишком легко одет.
Во дворе Шереметевского дома с самого утра было шумно.
Лошади фыркали у коновязи. Двое конюших спорили из-за седла. В дальней части сада слуги растянули пеньковые канаты, поставили чучела, мишени и несколько деревянных щитов. В бывшем танцевальном зале убрали часть мебели, застелили пол плотной тканью, принесли учебные клинки, палки, мешки с песком и даже странные широкие скамьи, на которых можно было учиться перелезать через препятствия.
А в библиотеке уже сидели учителя.
Я остановился на верхней ступени крыльца, посмотрел на всё это великолепие и невольно усмехнулся.
— Ну вот. — Тихо сказал я. — Кажется, я сам себе придумал каторгу.
Рядом фыркнула Аня.
Она была в простом тёмно-зелёном платье, без лишних кружев, с собранными в косу рыжими волосами. И смотрела на двор с таким видом, словно не на занятия собиралась, а на штурм крепости.
— Ты придумал не каторгу, Дан. Ты придумал взрослую жизнь. А она, как известно, всегда начинается с того, что тебя поднимают раньше, чем хочется.
— Вот за что я тебя ценю, Аня, так это за доброту.
— Не за что. Я стараюсь.
Она улыбнулась. Быстро, ярко. Потом посерьёзнела.
— Ты уверен, что нам надо так торопиться?
Я посмотрел на двор, на молодых людей, уже собиравшихся у бокового входа. Михаил Долгоруков шёл с книгой под мышкой, будто даже на занятия верховой ездой надеялся явиться с документами. Борис Шереметев почти бежал, на ходу застёгивая кафтан и что-то доказывая Ефрему Ефремову. Тот слушал с ленивой усмешкой, но по лицу было видно: спор ему нравится.
Лев Демидов нёс под рукой не только тетрадь, но и маленький деревянный ящик с какими-то латунными деталями. Александр Строганов шёл рядом, глядя на него с тем спокойным выражением, с каким люди обычно смотрят на стихийное бедствие, заранее прикидывая стоимость восстановления.
Николай Юсупов был безупречно одет и, кажется, уже успел выпить кофе. Николай Бекович-Черкасский явился с таким лицом, будто весь дом Шереметевых лично задолжал ему хорошую драку.