Слишком тихий.
Ворота были открыты.
На снегу лежал сторож.
Живой. Связанный. С кляпом во рту.
— Поздно. — Сказал Черкасский.
Я уже знал.
Мы вошли.
Внутри пахло дымом, кровью и дорогими духами.
Боярин Мстиславский лежал в кабинете у стола. Горло было перерезано точно, профессионально. На груди, поверх тёмного кафтана, лежала печать.
Серебряная.
Сокол.
Тот самый сокол Рюриков.
Я взял печать двумя пальцами.
Холодная.
— Они снова обрубили концы. — Тихо сказал Ефремов.
— Да. — Ответил я.
Я смотрел на мёртвого человека.
Он мог быть врагом. Мог быть глупцом. Мог быть участником заговора или просто пешкой. Но кто-то решил, что он больше не нужен.
И этот кто-то не боялся убивать бояр.
Не боялся подставлять Рюриков.
Не боялся стрелять в императора.
— Ладно. — Сказал я наконец. — Разберёмся.
— Государь? — Спросил Черкасский.
Я сжал печать в ладони.
— Разберёмся. Но теперь не они будут решать, когда и где наносить удар.
Тренировки продолжились на следующий день.
И ещё через день.
И через неделю.
Потому что жизнь не останавливается из-за того, что кто-то хотел тебя убить. Особенно если ты не можешь позволить ей остановиться.
Суворов гонял всех беспощадно.
Парни падали в снег, вставали, ругались, смеялись, снова падали. Девушки не оставались в стороне. Аня, Евдокия, Мария, Анна Демидова, Лидия, Лейла, Алина — каждая нашла своё место.
Кто-то учился перевязывать раны. Кто-то распределял припасы. Кто-то работал с картами. Кто-то ездил верхом. Кто-то, как Алина, откровенно пытался выпросить саблю получше.
— Тебе эта чем не нравится? — Спросил я, когда она в очередной раз разглядывала оружие.
— Тяжёлая.
— Сабля и должна быть тяжёлой.
— Не настолько.
— Алина, ты просто хочешь красивую.
— Конечно хочу. Я же не мужик, чтобы носить что попало.
Рядом фыркнула Анна Демидова.
— Тебе не сабля нужна. Тебе нужен кузнец, который согласится сделать оружие под твою руку.
— Вот! — Алина торжествующе повернулась ко мне. — Видишь? Умные женщины уже всё решили.
Лев Демидов, услышав это, молча посмотрел на сестру, потом на Алину.
— Сделаю чертёж. — Сказал он.
Алина на миг растерялась.
— Правда?
— Сказал — сделаю.
И я заметил, как она улыбнулась уже совсем иначе.
Тише.
Не так, как обычно.
— Ого. — Шепнул мне Борис Шереметев.
— Молчи. — Так же тихо ответил я.
— Я ничего не сказал.
— Вот именно. А лицо у тебя сказало.
Симпатии завязывались странно и быстро.
В этом не было ничего удивительного.
Люди, которые вместе бегут под снегом, перевязывают руки после учебного боя, спорят над картой, едут ночью в одном обозе и знают, что завтра кто-то может не успеть увернуться от настоящей пули, — они сближаются не так, как на балу.
Михаил Долгоруков всё чаще задерживал взгляд на Лейле Бакихановой, когда она тихо и точно пересказывала сведения, полученные из писем восточных купцов. Лейла делала вид, что не замечает. Но замечала.
Петер Крайцер с неожиданным терпением объяснял Варваре Строгановой устройство походной аптечки, а она слушала его слишком внимательно для простой вежливости.
Борис Шереметев, который мог спорить с кем угодно, вдруг становился удивительно осторожным рядом с Евдокией Долгоруковой. А та, кажется, уже знала это и иногда специально задавала ему вопросы, на которые невозможно было ответить красиво.