Перспективы ужасные. Даже если сознаться сейчас во всём, от пытки это меня не избавит, ибо она уже назначена, и хотя бы первую часть процедур проведут обязательно. Что, мля, за судейство? Все искренне полагают, что признание, вырванное посредством пытки, является чистосердечным. Полный дебилизм.
Де Гокур поднялся.
— На этом судебное заседание объявляю закрытым.
— Не спеши, сын мой, — донеслось от двери.
Зал обернулся на голос, и лишь я опустил голову. Сердце бешено забилось, по щекам потёк пот. Господи…
Вдоль стен прокатился шёпот:
— Инквизитор…
— Инквизитор Франции…
— Отец Томмазо…
Присутствующие поднялись в знак уважения. Де Гокур повёл плечами.
— Какой неожиданный… кхм… визит, — и пробурчал чуть тише. — Не могу сказать, что рад вашему появлению, преподобный Томмазо, но раз уж вы здесь… Добро пожаловать.
Звук шагов за моей спиной стал громче. Николай Львович пришёл не один. С кем? С Марго? Или…
— Капитан, ты как? — задышал в ухо Камышовый Жак.
Он разрезал верёвки, вытащил кляп. Я начал растирать запястья; стража перестаралась, связывая меня, на коже проступили синие полосы.
— Ты каким ветром здесь?
— Половина роты собралась на улице. Чучельник, Легран. Вторая половина держит позиции у больницы. Как ты ушёл, подвалила городская стража. Заполнили все проулки. Не меньше тыщи. Я так понимаю, мы с ними больше не дружимся?
— Правильно понимаешь, Жак.
Отец Томмазо прошёл к судейской кафедре. Один из секретарей поставил перед ним стул, но садиться инквизитор не стал, лишь слегка облокотился о высокую спинку. Спросил, глядя Гокуру в глаза:
— Сын мой, могу я узнать, в чём ты обвиняешь моего любимого Пса?
Слово «Пёс» из его уст прозвучало так, словно в зале собрались одни кошки, и сейчас начнётся великий гон. На правую сторону это произвело впечатление, особенно на Кошона. Он сжался, плечи сузились, даже выпирающий живот уменьшился.
Гокур дал знак, и секретарь протянул свиток. Отец Томмазо побежал глазами по строчкам. Читал долго, вдумчиво, неодобрительно покачивая головой.
— Это тяжкие обвинения, — наконец проговорил он. — Рауль, мы знакомы вот уже тридцать лет и знаем, кто на что способен. Как ты думаешь, что случится, если дофин сочтёт твои измышления неверными? Ведь ты можешь лишиться не только его доверия, но и поста королевского советника. Сколько тебе за это платят? Три тысячи ливров в год? А ещё за должность бальи плюс всевозможные подарки, доплаты, пенсионы. Насколько мне известно, это единственный твой доход.
— Я готов рискнуть, — не громко, но твердо произнёс Гокур. — Показания свидетеля записаны и закреплены, а ты… Тебе не очень-то и рады при дворе, так что…
— А, так это стремление насолить мне. Рауль, ты же не сам на это решился, кто-то подтолкнул тебя. Кто? Впрочем, я догадываюсь. Ла Тремуй. Ага… Уверен, что его партия выстоит?
— Томмазо, я преклоняюсь пред твоим умом, но твоё время вышло. Ты проиграл.
— Торопишься, Рауль. Давай договоримся: ты отпустишь моего мальчика, а я посодействую тебе при сделке с англичанами, если что-то вдруг пойдёт не так.