— Венсан, где мы? Куда едем?
— Как куда, господин? В Орлеан. Мы едем в Орлеан. Вы же сами приказали.
— Когда?
— Когда вернулись в лагерь. Сначала пели песни на непонятно языке, потом пошли купаться прямо в одежде, а потом сказали, что с рассветом рота отправляется в Орлеан. Мы сразу же собрали пожитки и поехали, потому что рассвет уже наступил.
Твою мать, я ещё и песни пел. Полный раздрай.
— А Марго… Где ты её видел?
— Она помогала мне отвозить вас в лагерь, господин. А потом сидела с вами у реки, слушала песни. Я тоже слушал. Мне понравились. И госпоже Марго понравились. Непонятные, но плакать хочется. Вся рота слушала.
— Рота? Да уж… А мы никого не потеряли?
— Вы о лейтенантах? Их мы тоже привезли. Не всех, конечно, ну, в смысле, лейтенант Дюпон добрался сам, мало пил, можно сказать, почти совсем не пил. Остальных пришлось грузить на телегу.
Я почувствовал себя уже настолько хорошо, что смог подняться и сесть. Слабость по-прежнему присутствовала в пальцах и коленях, но мир уже не казался безнадёжно мрачным. Единственное, что продолжало грызть душу — стыд. Вчера я такого наговорил… По мозговым извилинам блуждали отголоски фраз, позволяющие определить всю их глупость и… Господи, мне становилось ещё стыднее. Хорошо, что псы ничего этого не слышали. И песни. Чё я хоть пел? В минуты пьяной обиды я обычно обращаюсь к Есенину.
Клён ты мой опавший, клён заледенелый,
Что стоишь, нагнувшись, под метелью белой…
Или что увидел? Или что услышал?
Словно за деревню погулять ты вышел.
Да уж… Что может быть отраднее для русской души, даже если она запрятана во французское тело? Надеюсь, я не лез к Марго с обнимашками. После того, в чём я напризнавался, это было бы слишком.
В общем, праздник удался. Стыд и срам! Запомню надолго. Радовало лишь то, что не я один на нём отличился. Всё, хватит, больше не пьём. С сегодняшнего дня — сухой закон.
И тут я вспомнил про сюрприз.
— Малыш, а ты не помнишь… у меня должен быть… такой кожаный, тёмно-красного цвета. Похож на колчан.
— Этот?
Щенок протянул футляр. Я осторожно взял его, открыл. Внутри лежал перетянутый лентой свиток с зелёной печатью. Значит, не привиделось. Я почему-то думал, что вся история с дарёным виконтством — фарс или сон. Но нет, вот он. Не на бумаге, а на пергаменте каллиграфическим почерком выведено:
«Во имя Господа нашего Иисуса Христа, мы, Рене, герцог Анжуйский, настоящим объявляем, что передаём Вольгасту де Сенегену в вечное пользование за верную службу и военную помощь виконтство с пахотными землями, лугами, лесами, рыбными ловами, с замком Монвиль и городком при нём со всеми людьми, и деревнями, и отказываемся от всех прав на означенное виконтство. Свидетелями сего являются граф д’Оссонвиль и Этьен де Виньоль по прозвищу Ла Гир. Соглашение совершено в год от Рождества Христова 1429, августа месяца, семнадцатого числа в два часа дня тридцать минут по времени Часовой башни замка Бар-ле-Дюк».
Печать и подписи прилагаются.
Да, это действительно дарственная, а не передача в лен, как я подумал вчера. Я не обязан являться на службу по первому зову герцога, но всё равно считаюсь его вассалом, ибо виконтство Монвиль территориально входит в герцогство Анжу. Так что оммаж был принесён верно, и если герцог Рене призовёт меня на службу, буду обязан явиться, иначе отказ может быть воспринят как оскорбление. Такой вот замкнутый круг.