Поверит ли он хоть в одну версию произошедшего, которую я попытаюсь ему скормить? Я знала Рэйвера достаточно хорошо, чтобы понимать, что он способен поверить во что угодно, если ему это выгодно, но сейчас ситуация была иной. Сейчас он будет не просто слушать, а сравнивать, сопоставлять, вспоминать, и каждое слово я должна буду выверять с точностью до миллиметра. Сказать правду было нельзя. Сказать полуправду опасно. Сказать убедительную ложь – единственный вариант, но и он не гарантирует спасение.
Мне придётся придумать что-то достаточно простое, чтобы не вызвать лишних вопросов, и достаточно правдоподобное, чтобы он не полез дальше. Может, последствия старого перегруза? Или реакция на недосып и переутомление после перелёта. Или стресс. Что угодно, лишь бы не дать ему зацепиться за Невру, невозможный отклик мёртвого имплантата и те годы, которые он, очевидно, не собирался списывать со счетов. И всё же внутри меня уже поднималась холодная, упрямая уверенность, что он не поверит. Не сейчас. Возможно, вообще никогда. Но он должен будет принять хотя бы внешнюю версию.
Я медленно вытащила из сумки блистер, нащупав его пальцами и с облегчением почувствовав знакомую твёрдость пластика. Тем временем в спине всё ещё жгло от взгляда Стикса. Он не просто ждёт, когда я найду таблетки. Он ждёт, когда я ошибусь. Когда скажу что-нибудь не то. И потому мне пришлось выпрямиться, застыть на секунду с этим хрупким, смешным блистером в руке и собрать остатки собственного самообладания в кулак.
— Винни, — почти неслышно произнёс наконец он, и у меня внутри всё неприятно сжалось. Это было не привычное его уверенное, чуть ленивое обращение, не тот голос, которым он раньше мог с улыбкой раздавить оппонента на переговорах. Сейчас он звучал осторожно, как будто подошёл к краю тонкого льда и сам не уверен, выдержит ли тот его вес.
Я стояла к нему боком и секунду или две не двигалась, потому что внутри меня пронёсся короткий, ясный, до обидного трезвый вывод – началось.
Медленно закрыв аптечку, я повернулась к нему полностью.
— Даже не пытайся, — произнесла ровно, без лишней драматичности. Я знала, что это звучит как предупреждение, но на самом деле это была просьба, замаскированная под приказ: не лезь дальше, не усложняй, не тащи меня туда, откуда я только что вылезла ценой поломанной жизни.
Не отрывая опустошенного взгляда от меня, он вытащил правую руку из кармана брюк. Пальцы у него были сжаты не до конца, он явно что-то держал. Если раньше по коже бежал холодок, то, когда он разжал пальцы, меня всю разом сковало азотом.
У него на ладони лежала небольшая панелька с несколькими кнопками, вполне игрушечная на вид, и оттого ещё более отвратительная в своей функции. Я сразу различила знакомую схему управления, короткие обозначения. Вкл/выкл. Синхронизация. Сброс настроек. Пульт от Nevra. И всё. Дальше уже не нужно было ничего объяснять.
В груди у меня что-то резко провалилось, а потом с такой же резкой силой поднялось вверх, оставив после себя ледяную пустоту и волну бешенства. Я даже на мгновение не поверила собственным глазам. В голове возникло настолько нелепое и бессмысленное желание спросить, не взял ли он эту штуку у кого-нибудь из техников станции или не подобрал ли где-то по дороге, что я почти сама себе усмехнулась бы, если бы не осознала, что смех сейчас будет равен выстрелу себе в колено. Ответ был очевиден, он хранил эту хрень все 4 года. И если он действительно включал имплантат снова и снова, значит каждое моё падение, каждый приступ и волна чужой, рваной боли были не случайностью, а следствием его упрямой, осатанелой надежды найти меня живой.