Семён нахмурился, бросив быстрый взгляд на наши позиции на холме.
— А как же орудия, Дмитрий? — спросил он. — Шуйский ведь спросит, почему мы молчим? Пушки-то для чего тащили?
— А ты ему скажи, — ответил я, — что мы порох бережём. Воинов на тех плотах не так уж и много, чтобы тратить на них драгоценные заряды. Картечь нам еще пригодится, когда они попрут основной массой, а на этот сброд и стрел хватит.
Всем в нашем войске было доведено, что меня назначили заместителем Шуйского, или как в это время говорилось — его правой рукой. И в случае чего мои приказы должны исполняться неукоснительно.
Семён коротко кивнул, принимая приказ, и тут же сорвался с места, побежав вдоль строя, выкрикивая команды сотникам.
Я огляделся. Люди занимали позиции у кромки воды, проверяли тетиву, доставали стрелы из колчанов. Благодаря покойному Василию Шуйскому многие в армии имели арбалеты, сделанные в моём Курмыше, и, как я уже говорил, мне было сложно понять, на что рассчитывают Углицкий и Волоцкий.
Арбалетчики деловито взводили свои механизмы. И я буквально чувствовал напряжение в воздухе.
Вражеская флотилия приближалась. Теперь я мог рассмотреть их лучше. Грубые плоты, на которых теснились люди, прикрываясь щитами. Они шли молча, без боевых кличей, и это молчание пугало больше, чем любой ор.
— Эй, на плотах! — крикнул кто-то с нашего берега. — Вы плывёте умирать! Отворачивайте!
— Шлюха не будет править Русью! — послышался ответ. И этому голосу вторили сотни, что находились на плотах.
Прошло не больше трех минут, прежде чем первые плоты достигли условной черты, которую я наметил для себя, как точку невозврата. Они были уже на середине реки.
— Стрелки, бей! — разнесся над берегом громкий, срывающийся голос Ярослава.
— Стрелки, бей! — закричал я.
И таких команд было много.
В ту же секунду воздух наполнился свистом. Сотни, нет, тысячи стрел взмыли в небо и обрушились на плоты.
Крики боли и ужаса донеслись с воды. Я видел, как фигурки людей на плотах начали падать. Кто-то, потеряв равновесие, с всплеском рухнул в холодную воду. Учитывая тяжесть кольчуг и намокших стеганок, шансов выплыть у них не было. Река Москва принимала свою первую жертву, и судьба этих бедолаг была незавидной.
Арбалетные болты делали своё дело страшнее луков. Они прошивали щиты насквозь, ломая дерево и кости за ним. Щиты падали, открывая незащищенную плоть, и тогда начинался настоящий расстрел.
Первые три плота, шедшие в авангарде, опустели пугающе быстро. Те, кто еще мгновение назад стоял стеной, теперь лежали грудой тел, утыканных стрелами, как ежи. Лишь единицы, раненые, стонущие, еще пытались прикрыться товарищами или обломками щитов. Вода вокруг плотов окрасилась в бурый цвет.
Из сорока плотов, на каждом из которых теснилось по сорок-пятьдесят человек, до нашего берега добралось всего лишь два.
Картина была жалкой. Когда остатки воинов высыпали на песок, они уже не напоминали грозную силу. Напуганные и многие из них раненые, они сбились в кучу, выставив перед собой уцелевшие щиты.
Мы не спешили идти в ближний бой. Зачем рисковать людьми, когда дело уже сделано? Я видел, как остальные плоты, шедшие следом, начали неуклюже разворачиваться. У них сдали нервы. Увидев, что стало с передовым отрядом, они отвернули назад, гребя изо всех сил прочь от этого проклятого берега. Таких было больше тридцати. Атака захлебнулась, даже не начавшись толком.