Жестоко, но в духе этого времени. И, честно говоря, справедливо. Они знали, на что шли, когда поднимали мечи против законной власти.
— Понял, — ответил я. — А что с остальными? С простыми ратниками, что сдались?
Мария Борисовна удивленно вскинула бровь.
— А сколько их?
Я покачал головой.
— Точной цифры не знаю. Но больше нескольких тысяч уж точно.
Великая княгиня задумалась. Ей явно не хотелось возиться с этой оравой.
— Ты говорил, что тебе нужны были воины в Курмыше, — вдруг вспомнила она наш старый разговор. — Забирай их.
Я едва сдержал улыбку.
— Я, наверное, приму это предложение, — осторожно сказал я, стараясь не показывать слишком большой радости. — Но мне нужно подумать скольких я смогу прокормить и обустроить. Мы можем завтра все обсудить в Кремле?
— Обсудим, — кивнула она, уже потеряв интерес к судьбе побежденных. — Забирай хоть всех, только убери их долой с глаз моих.
Она махнула рукой воинам.
Богдан и ещё десять моих воинов взяли Великую княгиню в плотное кольцо, оттесняя великокняжескую охрану, которой было больше полусотни, но доверия к которой у Марии Борисовны, видимо, поубавилось.
Они ускакали, вздымая пыль, в сторону Москвы.
И стоило им скрыться в лесу, как плотину прорвало окончательно.
Бурно началось празднование. Дружинники бросились разгружать телеги. Вышибались днища у бочек, вино и пиво лились рекой, зачастую прямо на землю. Кто-то уже волок тушу барана к костру, кто-то просто пил из горсти, черпая из вскрытого бочонка.
Гул стоял такой, что уши закладывало.
Пришлось потратить почти час, бегая по лагерю, раздавая пинки и зуботычины, чтобы найти хоть кого-то трезвого. Мне удалось собрать около десяти более-менее вменяемых воевод.
— Слушать меня! — рявкнул я на них, собрав у своего шатра. — Гуляние гулянием, но если мы сейчас все перепьемся, нас голыми руками возьмут. Ставьте дозоры! Вокруг лагеря, у реки, у дороги на Москву. Сменяться каждые два часа.
Они помялись, но пошли исполнять. Авторитет у меня после казни князей был, мягко говоря, серьёзный. Никто не хотел спорить с человеком, который помог положить головы Рюриковичей на плаху.
Прошло еще около часа.
Я сидел у костра, жуя кусок мяса, когда ко мне подошел Юрий Васильевич.
Несмотря на всю ситуацию, я встал и отвесил ему поклон. Он все-таки был князем и братом покойного Великого князя.
Юрий Васильевич несколько минут сверлил меня тяжелым взглядом. Я молчал, выдерживая эту дуэль глаз.
— Я могу забрать тела братьев? — наконец спросил он. — Я хочу достойно похоронить их.
Я не раздумывал ни секунды. Это было меньшее, что мы могли сделать, чтобы не озлобить его окончательно.
— Да, конечно, князь, — ответил я. — Забирай.
Он кивнул, но не сразу, а с небольшой задержкой, словно ожидал отказа и готовился спорить. Но тут же задал следующий вопрос, куда более сложный.
— Митрополит Филипп предал их анафеме, — сказал Юрий Васильевич. — Ты можешь мне помочь как-то решить этот вопрос? Негоже православным людям без отпевания в сырую землю ложиться.
Я задумался. Меня просили о вещи, которая лежала в плоскости духовной и… в данном случае политической. Снять анафему мог только митрополит или Собор, но главное решение оставалось за Марией Борисовной.