— Ясно, — сказала она ровным голосом, мастерски скрывая облегчение. — Что ничего не ясно. Ладно, давайте закроем эту тему.
В этот момент, словно по заказу, появились слуги. Они внесли подносы с дымящимися кружками, кувшины с горячим, пряным сбитнем. Запах мёда, гвоздики и трав наполнил беседку, разгоняя тяжёлые мысли. На блюдах горками лежали печатные пряники, орехи в сахаре, пастила.
Разговор, как это бывает у женщин, плавно перетёк в другое русло. И напряжение спало.
— Расскажи, Алёна, — попросила Мария Борисовна, делая глоток горячего напитка. — Как тебе там, в Курмыше? Не страшно? Всё-таки граница, татары рядом.
Алёна, поначалу скованная, постепенно расслабилась. Сбитень согревал, а интерес Великой княгини казался искренним.
— Страшно бывает, — призналась она. — Но Дмитрий… с ним спокойно. Он такую крепость отстроил, что никакой татарин не страшен.
И она начала рассказывать. О своём бытье, о том, что Дмитрий не запирает её в тереме, что она вольна гулять по городу, когда захочет.
— Я ведь лошадей люблю, — с улыбкой говорила Алёна, и глаза её засияли. — Дмитрий мне разрешает верхом ездить. Аргамака подарил! Мы часто выезжаем в поля, за ворота. Ветер в лицо, простор… Никто не косится, не шепчется. Там всё проще, свободнее, чем… — сделала она паузу. — Даже в Нижнем Новгороде было не так.
Мария Борисовна слушала и чувствовала, как внутри снова поднимает голову та самая зависть. Только теперь она была острее.
Почти всю свою сознательную жизнь она, Мария Тверская, а потом Московская, прожила в четырёх стенах. Из золотой клетки в Твери, в золотую клетку Кремля.
Невольно Мария Борисовна снова вспомнила о Глебе. Ведь именно этого она искала в его объятиях: глотка свежего воздуха, побега из душной клетки. Но Глеб оказался предателем и слабаком.(Мария Борисовна не могла понять, что боль способна развязать любые языки. И единственный шанс не проболтаться –это умереть. Ну или быть спасенным. Мария Борисовна… ей никогда не причиняли такой боли, поэтому она не могла понять предательство Глеба.)
Она тряхнула головой, отгоняя наваждение.
— А скажи мне, Алёна, — перебила она поток восторгов, пытаясь перевести разговор на деловой лад. — Вот Дмитрий говорит, что ему нужно в Курмыш вернуться. Мол, печи там у него, колёса какие-то водяные, мастерские. А как ты считаешь… возможно ли такие мастерские построить здесь, в Москве?
Алёна нахмурилась. Она явно не ожидала такого вопроса. Но подвоха не почувствовала.
— Ой, Мария… — протянула она растерянно. — Я в этом деле не разумею совсем. Что там и как движется, какие реки нужны… Я только видела, как оно всё грохочет и крутится. — Она помолчала, подбирая слова, а потом посмотрела на княгиню. — Но я верю в своего мужа. Если бы он захотел, если бы волю дал… то он бы смог это сделать где угодно.
Мария Борисовна задумчиво кивнула, принимая ответ. Верная жена. Не лезет в дела мужа, но стоит за него горой. Даже при том, что только что узнала про незаконнорождённую дочь…
— Спасибо, Алёна, — сказала она. — Я тебя услышала.
Солнце поднялось уже высоко и начало припекать. Даже в тени беседки становилось душно.