— Что-то жарко становится, — заметила Великая княгиня, обмахиваясь платком. — Пойдёмте в палаты. Я вам Тимофея покажу. Он как раз проснуться должен был.
Предложение было принято с радостью. Женщины поднялись и, шурша юбками, направились к терему.
Они поднялись на второй этаж, прошли анфиладой комнат. Здесь было прохладно и тихо… или почти тихо.
Когда они подошли к дверям, ведущим в приёмную, послышался крик.
Голос был мужской наполненный гневом. И голос этот был до боли знаком и Анне Тимофеевне, и Марии Борисовне.
Это орал Алексей Шуйский.
Женщины переглянулись и ускорили шаг.
— СКОЛЬКО⁈ — с сильным возмущением кричал Шуйский. — СКОЛЬКО ТЫ СКАЗАЛ ОСТАЛОСЬ ДЕНЕГ В КАЗНЕ⁈
Глава 14
Главный вход был открыт, но мне туда было не нужно. Я знал, где искать владыку, когда службы не идут. Обогнув белокаменную громаду, я нырнул в узкий проход между собором и митрополичьими палатами.
В конце коридора, у неприметной тяжелой двери, обитой железом, стоял молодой служка в черном подряснике. Увидев меня, он встрепенулся и, узнав,
тут же склонил голову.
— Мне к митрополиту, — коротко бросил я.
Служка кивнул, юркнул за дверь и через минуту вернулся, распахнув её передо мной пошире.
— Проходи, боярин. Его Высокопреосвященство ожидает.
Я шагнул через порог. Внутри было сумрачно, свет падал лишь из узкого слюдяного оконца на стол, заваленный свитками. Филипп сидел, склонившись над какой-то книгой.
— Владыко, — я поклонился, как того требовал обычай.
Митрополит поднял голову.
— Здравствуй, Дмитрий, — произнес он негромко. — С просьбой пришел или с вестью?
Я выпрямился.
— С просьбой, владыко. И разговор будет не о делах государственных. Дело личное и касается души моей грешной и… семьи.
Филипп чуть прищурился, потом сделал знак служке, который топтался у входа.
— Оставь нас.
Парень бесшумно исчез, плотно притворив за собой дверь. И мы остались одни.
— Говори, сын мой, — сказал Филипп, откладывая книгу.
Я набрал в грудь воздуха. Разговор предстоял непростой, но тянуть кота за хвост я не привык.
— Есть у меня дочь, владыко, — начал я прямо. — Незаконнорожденная.
Филипп даже бровью не повел. Он смотрел на меня так, словно я сообщил ему, что на улице идет дождь. Впрочем, чему удивляться? К кому, как не к нему, стекаются все тайны московского двора? Люди исповедуются, шепчутся, каются… Наверняка слухи уже доходили до его ушей… я этого просто не исключал.
— Продолжай, — только и сказал он.
— Звали мать её Марьяна… — я рассказал всё, как на духу. О том, как лечил её мужа Ваньку Кожемякина, как случилась та связь. Умолчал лишь о том, что это была месть за детские обиды, это к делу не относилось. Рассказал, как она жила все это время, как погибла вместе с мужем в том страшном пожаре в порубе…
— Кроме меня, никого у неё не осталось.
— А как же родители, как ты его назвал, Ваньки? А Марьяны? Разве они умерли все?
— Я имел в виду, из близких, — исправился я.
Митрополит кивнул, и дал понять, что готов слушать дальше.
— Я забрал её к себе, в дом Шуйских. Но хочу признать её перед людьми и Богом. Дать ей своё имя, чтобы не росла она «подкрапивницей», без рода и племени.