Животный жир загустел. Превратился в клей. В камень.
Вертушка, которая должна была от набегающего потока выкрутить предохранитель и взвести боек, просто не стронулась с места. Снаряд прилетел в цель невзведенным. Безопасным, как телеграфный столб.
— «Кашу маслом не испортишь», — горько усмехнулся я, выпрямляясь. — Народная мудрость, чтоб её…
— На морозе, Егор Андреевич, масло становится клеем, — констатировал Кулибин, протирая руки снегом, чтобы смыть жир, который мгновенно задубел на холоде. — Я же писал в спецификации: «Масло жидкое».
— А они решили, что жидкое — это дешево. Что мы сэкономить решили. И намазали «богатым».
Я посмотрел на ящики со снарядами, стоящие у орудий.
— Сколько у нас таких?
Иван Дмитриевич, подошедший к нам и слышавший разговор, достал блокнот.
— В этой партии — две тысячи штук. И еще три тысячи на подходе из Москвы. Весь боекомплект первой очереди.
Пять тысяч снарядов. Пять тысяч потенциальных болванок.
Если Наполеон нападет зимой — а с учетом искривления истории, это не исключено — мы будем кидать в него железками.
— Отправить назад? — спросил Иван Дмитриевич. — Пусть переделывают. Под суд мерзавцев.
— Времени нет! — рявкнул я. — Пока довезут до Москвы, пока разберутся, пока перемоют… Месяцы уйдут! А Каменский требует отправлять обоз образно уже вчера!
Я посмотрел на свои руки. Пальцы в перчатках покалывало от мороза.
— Возвращаем боекомплект на завод. В сборочный цех.
— Что делать будете? Новые точить некогда.
— Мыть будем, Иван Дмитриевич. Мыть.
* * *
Сборочный цех, обычно сияющий чистотой и порядком, превратился в предбанник преисподней. Только пахло здесь не серой, а щелоком.
Резкий, удушливый запах стоял такой плотной стеной, что казалось, можно вешать топор. Вентиляция не справлялась.
Мы согнали сюда всех. Токарей, слесарей, даже писарей из конторы. Две сотни человек.
Вдоль длинных столов стояли десятки разных ёмкостей — от ванн и тазов, до ведер и глубоких мисок — всего, во что можно было налить растворитель.
За каждым столом сидели люди. Бледные, с покрасневшими глазами, с лицами, обмотанными мокрыми тряпками — хоть какая-то защита.
Я сидел в третьем ряду, между Кулибиным и Архипом, молодым пареньком-учеником.
Передо мной стояло корыто со щелоком.
Процесс был тупым и до безобразия монотонным.
Взять взрыватель. Ключом отвернуть защитный колпак. Погрузить механизм в щелок.
Кисточкой, жесткой щетиной, вымывать загустевшее сало. Выскребать его из каждой щели, из каждой резьбы. Щелок сушил руки. Кожа на пальцах побелела, потрескалась, саднила немилосердно. Перчатки из «резиноида» растворялись со временем или рвались, приходилось работать голыми руками или в тряпичных, которые мгновенно промокали.
— Тщательнее, Архип, — хрипло сказал я, не поднимая головы. — Вон там, под пружиной. Вижу кусок.
— Стараюсь, — просипел парень, шмыгая носом.
Сам я уже почти не чувствовал кончиков пальцев. Они превратились в чужие деревяшки. Но мозг работал четко, фиксируя каждое движение.
Промыть, продуть мехом. Проверить на свет — нет ли желтизны.