— Отлично, — подвел итог я. — Так и сделаем.
Иван Дмитриевич спрятал чертеж за пазуху мундира.
— А что с Федькой потом? — тихо спросил Кулибин. Гнев его улегся, осталась только горькая обида учителя, которого предал ученик. — Когда он передаст…
— Когда передаст — мы его возьмем, — жестко ответил Иван Дмитриевич. — Тихо. Без шума. Отправим его… скажем, на строительство укреплений в Бобруйск. В кандалах. Там нужны рабочие руки. А его «дядюшке» сообщим, что племянник спился или помер от тифа. Канал должен оставаться «спящим», на случай, если нам понадобится скормить им еще что-нибудь.
Кулибин тяжело вздохнул и опустился на стул.
— Эх, люди, люди… — пробормотал он. — Я ему, дураку, тайны механики открывал… А он их на варшавские сребренники променял.
— Не грустите, Иван Петрович, — я положил руку ему на плечо. — Вы сегодня совершили поступок, который, возможно, спасет тысячи русских солдат. Вы превратили их жадность в наше оружие.
Старик поднял на меня глаза. В них больше не было огня, только безмерная усталость.
— Знаю, полковник. Умом понимаю. А сердце… сердце болит. Гадко это все. Инженер должен строить, а не ловушки ставить. Но… — он выпрямился, и в голосе снова зазвенел металл. — Но если они пришли к нам с мечом, пусть этот меч у них в руках и сломается. Идите, Иван Дмитриевич. Кладите вашу приманку. Мышеловка захлопнулась.
* * *
Когда мы наконец собрали опытный образец пушки, она выглядела устрашающе. Длинный, хищный ствол из легированной стали, матово поблескивающий в полутьме сборочного цеха. Массивный лафет с гидравлическим тормозом отката, который мы выстрадали, стирая руки в кровь о деревянные притиры. Щиток из котельного железа, прикрывающий наводчика.
Это была машина смерти из будущего, случайно застрявшая в 1811 году.
Я пришел в цех рано утром, еще до гудка, чтобы в тишине полюбоваться на наше детище перед тем, как его выкатят на полигон для генеральной приемки. Хотелось просто постоять рядом, провести рукой по холодному металлу, успокоить нервы.
Но спокойствия не вышло.
Подойдя к лафету с казенной части, я замер. Мой взгляд уперся в нечто, чего в моих чертежах не было и быть не могло.
Сзади, между станинами лафета, прямо под местом наводчика, было приварено чужеродное, странное сооружение. Оно напоминало скелет уродливого насекомого, сплетенный из труб, цепей и шестеренок.
Я подошел ближе, чувствуя, как у меня начинает дергаться глаз.
Это было седло. Деревянное, обитое кожей, на пружинной подвеске. А под ним — педали. Массивные, кованые педали, соединенные грубой, но надежной цепной передачей с осью колес пушки.
Я стоял и смотрел на этот «велосипед», прикрученный к гаубице, не в силах поверить своим глазам.
— Нравится? — раздался за спиной довольный голос.
Я медленно обернулся.
Иван Петрович Кулибин стоял у верстака, вытирая промасленной ветошью руки. Он сиял, как начищенный самовар. В его взгляде читалась гордость творца, который нанес последний, решающий штрих на полотно.
— Иван Петрович, — голос мой прозвучал предательски тихо и ровно. — Что это?