— Значит, нам нужны таблицы, — сказал он твердо. — Таблицы, где учтен ветер, давление ртутного столба, температура воздуха, деривация… и вращение планеты.
— Да. И эти таблицы должны быть простыми. Чтобы офицер на батарее не считал интегралы под огнем, а просто посмотрел в столбец: «Дальность такая-то, поправка такая-то». Крутанул маховик панорамы — и выстрелил.
— Это адская работа, — констатировал Николай. — Нам придется пересчитывать всё ночами.
— У вас есть время до прихода Наполеона, — ответил я. — А у него такие таблицы вряд ли найдутся.
Николай кивнул своим студентам.
— Слышали? Доставайте новые листы. Забудьте про плоскую землю. Мы воюем на шаре. И его вращение мы должны просчитать.
Работа закипела с новой силой. Теперь к шороху перьев добавилось ощущение чего-то глобального. Эти мальчишки с чернильными пальцами сейчас побеждали врага не порохом и сталью, а чистой математикой. Они вписывали вращение Земли в прицел нашей пушки.
Я вышел из класса, оставив их наедине с расчетами. В коридоре пахло пылью и старой бумагой. Мозг и глаза артиллерии создавались здесь, в тишине и духоте, пока в цехах Кулибин и мастера ковали её стальные мышцы. Мы готовились встретить Великую Армию не как варвары с дубинами, а как цивилизация, поставившая законы физики под ружье.
Этот день на заводе начался не с гудка и не с привычного грохота паровых молотов. Он начался с тишины. Напряженной, звенящей тишины, какая бывает в церкви перед тем, как священник начнет венчание.
Только венчали мы сегодня не людей. Мы женили металл.
В центре сборочного цеха, освобожденного от всего лишнего, лежали «жених» и «невеста».
«Невеста» — наш многострадальный ствол из тигельной стали. Длинный, тонкий по сравнению с привычными чугунными пушками, хищно сужающийся к дульному срезу. Он больше не был просто поковкой. Гладкий, вороненый в кипящем масле до глубокого черно-синего отлива, он лежал на козлах, ожидая своей участи. Внутри него пряталась идеальная спираль нарезов, а в казенной части ждал своего часа хитрый затвор с «грибом» обтюратора.
«Жених» стоял рядом. Лафет.
И это было то, что заставляло старых тульских мастеров креститься и сплевывать через левое плечо.
Они привыкли к дереву. К массивным дубовым станинам, окованным железом, выкрашенным в травянисто-зеленый цвет. К колесам со спицами толщиной в руку. К бронзовым украшениям.
Наш лафет был целиком из стали.
Это была клепаная коробчатая конструкция — грубая, угловатая, лишенная всякого изящества, если мерить мерками этого века. Никакой резьбы. Никаких вензелей. Только функциональная геометрия металла. Две станины, соединенные поперечинами. Щит из котельного железа, похожий на лоб насупившегося быка. И колеса — тоже стальные, с широкими ободами, чтобы не вязнуть в распутице.
— Ну, с Богом, — тихо сказал я. Голос в пустом пространстве прозвучал неестественно громко. — Федор, поднимай.
Заскрипели цепи тельфера. На этот раз мы использовали цепную таль, подвешенную к балке перекрытия.
Ствол медленно поплыл вверх. Он качнулся в воздухе, словно живое существо, выискивающее жертву. Кирпич света из верхнего окна скользнул по вороненому боку.