— Зверь… — пробормотал он, и эхо разнесло его шепот под сводами цеха. — Зверь невиданный.
Он заглянул в дульный срез, черный и глубокий.
— Знаете, Егор Андреевич, — сказал он, не оборачиваясь. — Я видел много пушек. Видел, как Петр Великий отливал мортиры. Видел шуваловские единороги. Они… они были понятны. Громкие, дымные, но понятные. Человеческие, что ли.
Он повернулся ко мне. В его глазах стояло странное выражение. Не страх, нет. Скорее, благоговейный ужас перед тем, что мы только что сотворили.
— А это… — он кивнул на наше детище. — Это не человеческое. Это из Ада сбежало. Посмотрите на него. Оно же голодное. Оно стоит и ждет крови. Не пороха, а именно крови.
Он постучал ногтем по станине. Звук был сухим, коротким. Не звон бронзы, а глухой стук могильной плиты.
— Где украшения, полковник? Где вензель Государыни? Где львиные морды?
— На войне нет места львиным мордам, Иван Петрович, — ответил я, подходя ближе. Я положил руку на механизм горизонтальной наводки. Маховик был холодным и приятным на ощупь. — Лишний металл — лишний вес. Лишняя работа гравера — лишнее время. А время — это жизни наших солдат.
— Функционализм… — прожевал незнакомое слово Кулибин. — Сухое слово. Жестокое.
Он снова посмотрел на пушку.
— Она страшная, Егор Андреевич. По-настоящему страшная. Не размером, нет. Мортиры бывают и побольше. Она страшна своей… чужеродностью. Француз увидит такое и решит, что мы продали душу дьяволу, чтобы отковать это в аду.
— Если француз, увидев это, побежит, не сделав ни выстрела, — я похлопал по казеннику, — значит, сделка с дьяволом того стоила.
Кулибин печально усмехнулся, глядя на «велосипедную» цепь, которую мы приспособили для механизма вертикальной наводки вместо сложного зубчатого сектора.
— Ну, что ж, — вздохнул он, надевая очки обратно. — Венчание состоялось. Жених — молот, невеста — наковальня. Горько, господа.
Он повернулся к рабочим, которые жались у стен, не решаясь подойти к новорожденному монстру.
— Что встали, православные? Креститься потом будете. Тащите ведра с солидолом. Зверя надо кормить. Мазать направляющие, шприцевать пальцы. Завтра на полигон. Завтра он голос подаст. Дай Бог, чтобы не оглохли мы от этого голоса.
Я остался стоять у орудия, пока рабочие суетились вокруг с масленками и ветошью. В полумраке цеха вороненая сталь казалась почти черной. Это был конец эпохи красивых войн. Мы только что собрали первый аргумент эпохи индустриального уничтожения. И он был готов к разговору.
Глава 11
Май навалился на Тулу внезапно, словно кто-то наверху распахнул заслонку печи, но вместо жара оттуда пахнуло жизнью. Ещё вчера по оврагам прятался серый, ноздреватый снег, похожий на старую ветошь, а сегодня земля уже парила, жадно впитывая солнце, и на ветвях лип во дворе лопались клейкие почки.
Я стоял на крыльце, щурясь от яркого утреннего света. На руках у меня сидел Сашка. Он подрос, стал крепким, и пах чем-то неуловимо теплым — детством. Сын сосредоточенно пытался оторвать пуговицу от моего сюртука, пыхтя от усердия.
— Ну что, мужик, — сказал я ему, перехватывая настойчивую маленькую ручонку. — Вот и май. Перезимовали.