Третий удар — у дульного среза.
Дзинь!
Коротко, звонко, задорно.
Иван Петрович опустил молоточек. Он стоял к нам спиной, и я видел, как расслабляются его напряженные плечи. Он медленно повернулся. Его глаза за стеклами очков сияли.
— Поет, — сказал он тихо, и в голосе его было столько нежности, сколько не каждому внуку достается. — Чисто поет, шельма! Монолит! Ни единой каверны, Егор Андреевич! Структура плотная, как базальт. Это не сталь, это…
Он погладил шершавый бок заготовки.
— Царь-дудка. Истинная Царь-дудка.
У меня вырвался вздох облегчения, больше похожий на стон. Получилось. Строганов справился. Технология сработала. Мы не потратили месяцы впустую.
— Слава тебе, Господи, — перекрестился Федор. — Уж боялись, опять брак.
— Рано Бога благодарить, Федор, — резко оборвал я его, мгновенно переключаясь с режима ожидания в режим действия. Эйфория — это хорошо, но она расслабляет. А расслабляться сейчас было смерти подобно. — Металл хороший. Теперь наша задача — не испортить его. Не запороть то, что везли через полстраны.
* * *
Ствол лежал на верстаке, холодный, тяжелый и совершенный в своей гладкости. Но именно эта гладкость была сейчас нашим врагом.
— Труба, — констатировал я, заглядывая в дульный срез, где отражался свет газовой лампы. — Просто очень дорогая, очень прочная труба. Если мы выстрелим из нее сейчас, пуля полетит кувырком, как пьяный мужик из кабака.
— Нарезы… — проскрипел Кулибин, стоявший рядом. Он вертел в руках штангенциркуль, словно четки. — Нам нужно закрутить пулю, Егор Андреевич. Дать ей гироскопическую устойчивость. Но как?
Мы подошли к старым станкам, что стояли в дальнем углу цеха. Это были ветераны тульского оружейного дела — деревянные станины, скрипучие вороты, примитивные копиры. На них нарезали штуцеры для егерей. Мягкое уральское железо эти станки грызли сносно, хотя точность там была «плюс-минус лапоть».
— Федор! — позвал я. — Попробуй-ка пройтись резцом по обрезку нашей стали. Вон тот кусок, что от прибыли остался.
Железнов закрепил образец в зажимах. Налег на ворот. Станок натужно заскрипел, шестерни клацнули, выбирая люфт. Резец коснулся металла.
Скр-р-р-р…
Звук был мерзкий, дробный. Станину затрясло.
Федор отпрянул, вытирая пот со лба.
— Не берет, барин! Дрожит все! Резец скачет, как по булыжнику. Сталь твердая, вязкая. А станок… он же дышит весь.
Я подошел ближе. На поверхности металла осталась не ровная канавка, а рваная, зазубренная царапина.
— Брак, — вынес приговор Кулибин. — Если мы так нарежем ствол, пуля там застрянет или обдерется, и полетит куда Бог пошлет.
— Дело не только в жесткости, — мрачно сказал я. — Дело в шаге. Смотрите на шестерни.
Я указал на грубый зубчатый механизм подачи.
— Зубья стерты. Зазоры огромные. Когда резец упирается в твердую сталь, шестерня на мгновение останавливается, пока не выберет зазор, а потом рывком идет дальше. Получается не спираль, а лестница. Нам нужен шаг постоянный, как математическая константа. Нам нужна Архимедова спираль, Иван Петрович, а не дрожание паралитика.