Чем ближе мы подъезжали к цели, тем отчетливее пахло гарью. Не тем сладковатым дымком костра, а едким, химическим запахом пироксилина и жженой земли.
Когда мы выехали из перелеска и перед нами открылась картина поражения, кони всхрапнули и попятились.
Я и сам невольно натянул поводья. Одно дело — рассчитывать фугасное действие на бумаге. Другое — видеть это.
От аккуратных щитов, изображавших пехотные каре, не осталось ничего. В буквальном смысле. Там, где стояли ровные ряды «французов», теперь было месиво из земли, щепок и лоскутов мундирной ткани.
— Матерь Божья… — прошептал кто-то из генералов.
Мы спешились и пошли пешком. Ноги вязли в перепаханной земле.
Шесть воронок. Они легли пугающе кучно — неправильным эллипсом, каждая отстояла от другой не больше чем на десять-пятнадцать метров. Это была не просто стрельба «в ту сторону». Это было накрытие. Тотальное.
Я подошел к краю ближайшей воронки. Она была глубокой, с рваными, оплавленными краями. Глина на дне спеклась в керамику.
— Смотрите, — Каменский поднял с земли какой-то предмет.
Это был ствол старого кремневого ружья, которым вооружили один из манекенов. Стальной прут был завязан узлом. Просто скручен в бараний рог неведомой силой.
— Ударная волна… — прокомментировал я. — Бризантность пироксилина выше, чем у дымного пороха. Он не толкает, он дробит.
Мы двинулись дальше. Блокгауз — наш «неприступный» редут — просто перестал существовать. Два снаряда легли прямо в крышу. Бревна в два наката разлетелись в щепки размером со спичку. Земляную насыпь срубило, словно гигантской лопатой.
Но страшнее всего были деревья.
Лес начинался метрах в пятидесяти за линией мишеней. И сейчас эта опушка выглядела так, словно ее погрыз гигантский бобр-людоед. Сосны были срезаны под корень. Березы стояли ободранные, белые, без единой ветки, нашпигованные стальными осколками.
Каменский подошел к одной такой сосне. Из ствола торчал зазубренный кусок металла размером с ладонь.
— Это в полсотни шагов от эпицентра, — заметил он, проводя пальцем по осколку. — Если бы здесь стояла резервная колонна…
— … от нее остался бы фарш, — закончил я. — Осколочное поле сплошное, ваше сиятельство. Рифленая рубашка снаряда дает две тысячи убойных элементов.
Генералы бродили по этому лунному пейзажу молча. Исчезли скепсис, исчезли насмешки. Я видел в их глазах страх. Животный, первобытный страх перед силой, которую нельзя перефехтовать, нельзя перекричать, с которой нельзя договориться. Это была смерть, возведенная в абсолют.
Вдруг сзади раздалось истошное ржание и грохот.
Мы обернулись.
Среди суеты и волнения кто-то не уследил за конями. Группа офицеров спешилась, но поводья держали небрежно. Жеребец под одним из полковников — крупный, норовистый зверь — видимо, одурел от запаха гари. Он взвился на дыбы и, оскалив желтые зубы, тяпнул за круп соседнюю лошадь.
Та, в свою очередь, лягнула в ответ.
Началась свалка.
— Держи! Стой, холера! — заорали денщики.
В центре этой кучи-малы оказался тучный штаб-офицер, тот самый, что больше всех сомневался в физике. Его конь, получив копытом от соседа, шарахнулся в сторону. Офицер, не ожидавший такой подлости, вылетел из седла.