Степан перекрестился.
Я кивнул, обдумывая услышанное.
— Предположим, он не будет дергаться, — сказал я медленно. — Он будет спать. Глубоко спать. Что тогда?
Ричард остановился и посмотрел на меня с недоумением и растущим интересом. Брови его поползли вверх.
— Спать? — переспросил он. — Егор Андреевич, подобный сон при такой травме — это агония. Человек без сознания от боли или потери крови означает, что он при смерти.
— Нет, — покачал я головой. — Я говорю о другом сне. Таком, чтобы он ничего не чувствовал, но при этом был жив. Дышал, сердце билось, но боли не было.
Взгляд Ричарда загорелся профессиональным азартом. Он подошел ближе, наклонился над столом.
— Если бы он был без сознания… — проговорил он медленно, словно пробуя новую идею на прочность. — Боже мой, это изменило бы всё! Позволило бы работать не спеша и точно. Я мог бы не торопиться, тщательно осмотреть все повреждения, аккуратно извлечь осколки…
Он замолчал, а затем посмотрел на меня с выражением человека, который внезапно увидел свет в конце тоннеля.
— Но как? Каким образом можно погрузить человека в такой сон?
Я многозначительно посмотрел в сторону флигеля, где остался наш дистиллятор.
— Это отдельный разговор, — сказал я. — А пока расскажи, что ты будешь делать, если он действительно будет спать без сознания.
Ричард оживился. Он снова принялся ходить, но теперь движения его стали более энергичными, а в голосе появились нотки воодушевления.
— Если он без сознания, то нужно первое что, — начал он, поднимая указательный палец, — чтоб дыхание было свободным. Нужно следить, чтоб он не задохнулся от крови, слизи или собственного языка.
Он остановился посреди комнаты и провел пальцем по собственной шее.
— Первый этап: кто-то будет постоянно за этим следить. Что бы мы не делали дыхание должно всегда быть чистым и ровным. Иначе придется делать трахеотомию.
— Ты сумеешь ее сделать, если потребуется? — спросил я, глядя на англичанина.
— Конечно. Я не один раз делал. При чем на живую. Делается разрез здесь, между перстневидным и щитовидным хрящом. Видите эту впадинку? — он указал на углубление у основания горла. — Точно здесь. Разрез должен быть небольшим, но достаточным, чтобы вставить полую трубку.
— Какую трубку? — спросил Митяй, явно заинтересовавшись техническими деталями.
— Тростинку, металлическую трубку, что угодно, — ответил Ричард. — Главное, чтобы она была полой и гладкой изнутри. Через нее он сможет дышать, если что-то помешает дыханию естественным путём. — Это критически важно. Без контроля дыхания он может умереть еще до начала основной операции.
— Митяй, займись этим. Трубка на тебе. — Сказал я. — Продолжай, Ричард.
— Второй этап: доступ к ребру, — продолжал Ричард, его руки в воздухе рисовали воображаемые разрезы. — Я сделаю разрез скальпелем вдоль реберной дуги, вот здесь. — Он показал на своей груди линию. — Кожа, подкожная клетчатка, потом мышцы. Потом надо расширить края раны крючками — но у меня нет специальных инструментов.
— Крючками? — ужаснулся Митяй.
— Да, металлическими крючками на рукоятках. Без них не увидишь, что происходит внутри. — Ричард говорил с такой обыденностью, словно речь шла о починке телеги. — Мышцы придется раздвигать тупым концом инструмента или пальцами, чтобы меньше кровоточило. Острое лезвие режет сосуды, а тупое их раздвигает.